жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Categories:

Д. Быков - "Один". Нарезки. Часть 72. Утёсов и Бернес



Дмитрий Быков — Один — Эхо Москвы, 30.07.2021




В чем для вас тайна Утесова?


Понимаете, судьба Утесова, его публика, его музыкальная деятельность — всё это было триумфально до 40-х годов. Да, за роль в «Веселых ребятах» он получил только аппарат ФЭД, а другие — машины и звания. Потому что его не любил лично Сталин. Но Сталин-то его не любил, народ-то его обожал. «Да я за одно утесовское «Пока» достану 3 вагона леса» (за пластинку — реплика из фильма).

Утесов был абсолютный герой, кумир. Такое обожание, какое знал он, может быть, досталось только Зощенко, которого, кстати, он же читал со сцены очень успешно. Ну и всё. И всё это закончилось в 40-е. Потому что он не совпал. И главным голосом эпохи стал Бернес.

Тут бы проще всего какой-нибудь антисемит наверняка бы вылез и сказал, что образ Утесова — это образ западный, заемный, это образ из американского джаза, и сама идея «Теа-Джаза» — идея американская, а вот Бернес русский. Но он такой же русский, как и Утесов. Марк Бернес из еврейской семьи и, кстати говоря, из школы абсолютно того же еврейского шансона. Он ничуть не более русский. Да и вообще русский народ никогда не был этнически зациклен.

Утесов не то чтобы стал терять популярность — он не совпал с новой русской жизнью. Потому что Бернес принес (а Утесов не смог) опыт человека, который побывал под бомбежками. Который спел «Прасковью», пусть немедленно запрещенную, но одного радийного исполнения этой песни хватило, чтобы «Враги сожгли родную хату» ушла в народ. Когда ее официально разрешили, ее все помнили. Ее переписывали от руки. Один раз она прозвучала по радио, и ее закрыли и потом вернули после Сталина. Хотя любимым поэтом Сталина был Исаковский.

Но тем не менее, понимаете, Бернес — это человек, который мог спеть «Враги сожгли родную хату», а Утесов не мог бы. Есть запись, когда старый Утесов под рояльный аккомпанемент старого Богословского поет «Темную ночь». И хорошо поет. Но это не его песня. Потому что герой 40-х годов — другой. Это покрытый окопной пылью, окопной глиной человек, обожженный этими бомбежками.

Хотя Бернес давал бесчисленные гастроли, и Утесов давал их тоже, и хотя оба были абсолютно народными исполнителями — я уж не говорю о том, что Утесов беспрерывно выезжал на фронт, бывал под бомбежками, дал сотни фронтовых концертов — но у него образ был другой. Он был человек-праздник. Человек-праздник в этом новом государстве быть не мог.

Наверное, Бернес отражает собой тот новый надлом, который пришел. При том, что Бернес тоже не воевал. Бернес снимался в фильме «Два бойца» — гениальном фильме Лукова. Это, понимаете, какая-то новая правда, новый герой.

Утесов действительно человек-праздник, человек-балаган, человек-ярмарка. Вот в 30-е годы, в эпоху такого грозного праздника, он был еще с читателем, со слушателем на одной волне. Потому что он музыкально одарен гораздо более, чем Бернес. Он мультиинструменталист. Он гениальный постановщик театральных зрелищ. Он создатель великого «Теа-Джаза». Он действительно гений в этой области.

Но ничего не поделаешь — время праздника ушло и настало время такой более пыльной, более пришибленный реальности. Бернес ведь, кстати, тоже настоящий расцвет пережил в 60-е. Точнее, в 50-е. Он человек 50-х годов. Заметьте, какая странность. О чем бы ни пел Бернес, он всегда поет о трагедии. Вот возьмите, например,

Там тополя сажали мы с тобою.
Сгибались эти прутики, дрожа,
А нынче серебристою листвою
Стучат в окно второго этажа.

Мне трудно без слез вспоминать эту песню, потому что я слушал ее ребенком. У нас дома пластинка Бернеса, вот эта большая, хранилась как драгоценность. Ее редко заводили. И вот я ее помню, эту песню, и помню оттуда слова:

Случилось так, что я теперь далёко
От нашего с тобою городка.
Меж нами бесконечная дорога,
Что только в снах бывает коротка.

Это песня, которая воспринимается как зековская. Как будто этот человек не где-то на стройках Сибири, а на принудительных, скажем так, недобровольных стройках Сибири. Хотя я уверен, что у создателей песни (я не помню, кто там — Ошанин, Ваншенкин, но могу проверить потом), что у автора этих стихов в голове не было ничего подобного. И всё равно воспринимается это как песня человека, насильственно разлученного с домом.

О чем бы ни пел Бернес, он поет о войне и о недобровольных стройках Сибири. Чего совершенно нельзя сказать об Утесове. О чем бы ни пел Утесов, даже когда он пел «С одесского кичмана» — это всё равно праздник. Понимаете, потому что это неунывающий одессит.

Я думаю, кстати говоря, Утесова сломала судьба Одессы. Оккупированная Одесса — это что-то, чего он не мог перенести. Это нельзя перенести. И одесская трагедия — та, которая, скажем, описана у Катаева в его военных рассказах (вот истинный одессит!) — вот это нельзя. Одесса — она с трагедией не совмещается. Она ломается от этого.

Мне кажется, что Утесов не смог этого пережить. Точно так же, как никогда Одесса не будет прежней после событий 2 мая. Они лежат на ней как такая страшная полоса гари. Никто этого не забыл. Не думайте, что это можно преодолеть. Да никто и не преодолел этого. Это осталось кровоточащей раной — Дом профсоюзов. Это вещь, которая не позволяет ни расставить точки в этой истории, ни назвать окончательных виновников.

Я это к тому, что чувство праздника, легкости, наслаждения жизнью с трагедией не совмещается. Это хрупкий материал, оно гибнет. И вот Утесов на этой Одессе погиб. Его автоэпитафией была песня «Мишка-одессит». Понимаете, потому что «Красавица Одесса под вражеским огнем» — это значит нет больше той Одессы. Вот как ни странно, 20-е годы она пережила, a 40-е нет. И когда Утесов приезжал в Одессу в 40-е, в 50-е, его уже и принимали не так.

И кстати, в фильме Урсуляка «Ликвидация» лучшая сцена, конечно — это когда вся Одесса слушает «Есть город, который я вижу во сне». Это, наверное, самая моя любимая детская песня. Но нельзя не почувствовать того, что это эпитафия. Понимаете, это они отпевают свою Одессу — эти фронтовики, эти пришедшие слушать Утесова генералы. Там великолепно сделана эта сцена: размытая фигура на сцене, ее не видно, идет это фонограмма, они слушают его, и понятно, что нет уже больше этой Одессы.

Вот для меня эта трагедия Утесова, который был великим художником, и в 40-е годы закончился — она для меня очень наглядна. Понимаете, это не то, что несовпадение с временем — просто жизнь стала другая. И может быть, голосом этого поколения стал изначально надломленный, гораздо менее актерский голос Бернеса. Который, в общем, не поет, который говорит. Который был драматическим актером в большей степени, чем певцом.

И вот, может быть, главный перелом советской истории — это перелом от Утесова к Бернесу. А от Бернеса, наверное, к Высоцкому, который стал последним советским голосом. Кстати говоря, Утесов его очень любил, Высоцкого. Это очень неслучайно. Бернес как-то не успел сформировать свое отношение к нему — он умирал в 1970 году, не дожив до 60-ти. А вот каким-то образом Высоцкий очень нравился Утесову. И это тоже глубоко неслучайно.

Tags: быков-один, история, музыка, песни
Subscribe

Posts from This Journal “быков-один” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments