жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Categories:

Любимые рассказы... Михаил Веллер - "Долги". Часть 2 (из 2) (плюс комментарий Д. Быкова)


10

Он унизил меня сильно. Служебная субординация... я проглотил: на карте стояло слишком много.

  Я нашел его. Он был уже на пенсии. День было теплый и талый, с капелью, во дворе за столиком укутанные пенсионеры стучали домино.

  - Круглов? - спросил я.

  Они подняли лица в старческом румянце.

  - Вы мне? - спросил он.

  Я назвался. Он не помнил. Я очень подробно напомнил ему тот год, то лето, месяц, пересказал ситуацию.

  Он заулыбался.

  - Как же, как же... Да, отмочили вы (он чуть замедлился перед этим "вы", по памяти обратившись было на "ты"), - отмочили вы тогда штуку. Выговорил я вам тогда, да, рассердился даже, помню!..

  Я сказал ему в лицо все. Румянец его схлынул, обнажив склеротическую сетку на жеваной желтизне щек...

  Пенсионеры испуганно притихли. Но я был готов к жалости, и она мне не мешала.

  - Я много лет жил с этим, - сказал я. - Теперь мой черед... Квиты! Помни меня.

  Я отдавал себе отчет в собственной жестокости. Но к нему вернулся его же камень.

11

Первый такого рода долг за мной ржавел со второго класса.

  Мы просто столкнулись в дверях, не уступая дороги.

  - Пошли выйдем? - напористо предложил я.

  - Выйдем?.. Пожалуйста! - принял он готовно.

  Дорожка у заднего крыльца школы, огражденная низеньким штакетником, обледенела. Болельщики случились все из моего класса (он был из параллельного, причем меньше меня). Ободряемый, я ждал с превосходством.

  Скомандовали:

  - Раз! Два!.. Три! - и он ударил первый, и очень удачно попал мне по носу, а я стоял задом прямо к низкому, под колени, штакетнику и, поскользнувшись, перевалился через него вверх ногами.

  Засмеялись мои сторонники.

  Ободренный противник, не успел я вылезти, бросился и изловчился отправить меня обратно.

  Зрители помирали. Я растерялся.

  И в этой растерянности он очень расторопно набил мне морду. Не больно, - не те веса у нас были, но довольно противно и обидно. Я был деморализован.

  - Эх ты, - презрительно бросил назавтра знакомый из его класса, - Василию не смог дать...

  Я так и не дал Василию. Черт его знает: меня били, а бил, и репутацией он не пользовался, бояться нечего было, - а остался его верх.

  Это обошлось мне в пятьсот рублей и неделю времени. Я полетел в Карымскую, где тогда учился, поднял школьный архив, взял его данные и разыскал в Оловянной, в трех часах езды.

  - Ну, здравствуй, Василь, - сказал я сурово, встав в дверях.

  Он испугался, - хилый недомерок, полысевший, рябой такой.

  - Одевайся, - велел я. - Разговор есть. Минут на пару.

  Затравленно озирающегося, я свел его с крыльца в снег, к заборчику, треснул и, подняв под бедра (легонького, не больше шестидесяти), свалил на ту сторону.

  Он поднялся не отряхиваясь. И было не смешно. Но и жалко мне не было. Происходящее воспринималось как бы понарошке. Я знал, что все объясню, и мы посмеемся.

  - Не трусь, - ободрил я. - Лезь обратно.

  И повторил номер.

  Войдя в нечаянный азарт, я довесил ему, пассивно сопротивлявшемуся, напоследок и принялся очищать от снега. Он подавленно поворачивался, случаясь.

  - А теперь выпивать будем, - объявил я. - Зови в гости.

  Он отдыхал один дома (работал машинистом тепловоза) - жена на работе, дети в школе.

  - А помнишь, Василь, - со вкусом начал я, когда мы разделись и сели в кухне, за застеленный клеенкой стол напротив плиты, где грелась большая кастрюля, - помнишь, как во втором классе одному дал?

  Под нагромождением подробностей, с ошеломленным и ясным лицом, он вскочил и уставился:

  - Дак што?.. Ты-ы?!

  Я выставил водку. Мы выпили за встречу. Я, уже привычно, объяснился - зачем пожаловал. Он смотрел с огромным уважением и не верил:

  - Для этого за столько приехал?

  Разговор пошел - о чем еще?.. - о судьбах школьных знакомых...

  - А ты где работаешь?

  - Пишу.

  - В газете?

  - Да не совсем. Книги.

  - Писатель? - осмысливающе переспросил Василь.

  - Так.

  - Писатель, - он даже на стуле подобрался. - А... что написал? Я читал?

  - Э... Вряд ли. - Я назвал свои книги.

  Он подтвердил с сожалением.

  - Обязательно в библиотеке спрошу, - пообещал он, и было ясно, что да, действительно спросит, и даже, возможно, найдет и прочтет, и будет рассказывать всем знакомым, что этот писатель - Рыжий, Тишка из 2-го "Б", которому он когда-то набил морду, а теперь Тишка приехал и ему набил, вот дела, и поставил выпить.

  Суетясь на месте, Василь уговаривал дождаться семьи, пообедать, погостить; приятно и ненужно...

  Я оставил ему адрес. Он кручинился: семья, работа... я понимал прекрасно, что он ко мне не заглянет, да и говорить нам будет не о чем, а принимать на постой его семейство мне не с руки, - но, отмякший сейчас и легкий, приглашал я его в общем искренне.

12

Подобных должков еще пара числилась. И первый из кредиторов, надо сказать, обработал меня самым лучшим образом. Крепкий оказался мужик. Потом за примочками мне в аптеку бегал и сокрушался. Последующее время мы провели не без удовольствия, он хахал, восхищался моей памятью, очень одобрял точку зрения на долги и все предлагал мне дать ему по морде, а он не будет защищаться; профессия моя ему почтения не внушала, это слегка задевало, но и увеличивало симпатию к нему.

  Я честно сделал все возможное и ощущал долг отданным; он уверял меня в том же, посмеиваясь.

  Мы расстались дружески, по-мужски, - без пустых обещаний встреч.

  С другим обстояло сложнее. Круче.

  Он увел у меня девушку. Такой больше не было. Он увел ее и бросил, но ко мне она не вернулась. Рослый и уверенный, баловень удачи, - чихать он на меня хотел.

  Ночами я клялся заставить его ползать на коленях: типическое юное бессилие.

  Расчет распадался, - разве только он теперь одряб и опустился. Но вопрос стоял неогибаемо: сейчас или никогда.

  Он пребывал в Куйбышеве. Он был главным инженером химкомбината. Он процветал. Я оценил его издали, и костяшки моих шансов с треском слетели со счетом.

  Восемь гостиничных ночей я лежал в бессоннице, а днями обрывал автоматы, уясняя его распорядок. Из гостиницы я не звонил, опасаясь встречной справки. Утром и вечером я припоминал перед зеркалом все, что пятнадцать лет назад на тренировках вбивал в нас до костного хруста знакомый майор, инструктор рукопашного боя морской пехоты.

  Я пошел на девятый день. Я знал, что он один. Я переждал на лестничной площадке, ставя на внезапность, скрепляя на фундаменте своей боязни недолговечную постройку наглости. Я не звонил - я постучал в дверь, угрожающе и властно.

  Он отворил не спрашивая - в фирменных джинсах, заматеревший, громоздкий.

  - Ну вот и все, Гена, - сказала ему судьба моим голосом, и я шагнул, бледнея, в нереальность расплаты.

  И знаете - тут он струхнул. Он отступил с застрявшим вздохом, от неожиданности каждая часть его лица и тела обезволилась по отдельности, это был мой момент, и я обрел действительность в сознании, что не упущу этот момент и выиграю.

  Я ударил его по уху и в челюсть, без всякой правильности, рефлекс мальчишеских драк - ошеломить, и знал уже, что он не ответит, и он не ответил, он закрылся, согнувшись, и инструкторский голос рявкнул из меня, окрыленного: "На колени!", и я дал ему леща по затылку...

  ...и он опустился как миленький. И сказал: "Не надо..."

  И во мне прокрутилась гамма: счастье, облегчение, разочарование, усталость, покой, растерянность. Я пихнул его носком ботинка в мощный зад, и все вдруг мне стало безразлично.

  - Иди ум-мойся, - сказал я и стал закуривать, забыв, в каком кармане сигареты.

  Он нерешительно поднялся и долгую секунду смотрел (он узнал меня) с робостью, переходящей в убедительнейшую любовь. Любовью всего существа он жаждал безопасности.

  - Иди, - повторил я, кивнул, вздохнул и снял пальто. - Быстро.

  Не стоило давать ему опомниться, но у меня у самого нервы обвисли.

  Расположились средь модерного интерьера: лак, чеканка, низкие горизонты мебели. Любезнейший хозяин метнул коньяк. Я припер жестом: заставил принять шестнадцать рублей - стоимость.

  - За то, чтоб ты сдох.

  Он улыбнулся с легкой укоризной, и мы чокнулись.

  - Знаешь за что?

  - Да.

  За это "да" он мне понравился.

  Я имел приготовленный разговор. "Почему ты на ней тогда не женился?"

  - "Ну... можно понять..." - "Я могу заставить тебя сделать это сейчас. Или - крышка, и концов не найдут" (Ужаснейшая ахинея. Я давно потерял ее из вида.) - "Пусть так, допустим даже... Но - зачем?.." - "Да или нет? Быстро! Все!" - Летучее лицемерие памяти: "Я думал иногда... Может, так было бы и лучше..." Вообще - дешевый фарс. Но взгляните его глазами: после прошедшей увертюры первые минуты ожидаешь чего угодно.

  Мы проиграли нечто подобное взглядами. Превратившись в слова, оно обратилось бы фальшью.

  - Я мог бы уничтожить тебя, - вбил я. - Веришь?

  - Да. - Правдивое "да" звучало лестно.

  Ах, реализовалась фантазия, спал долг, да печаль покачивала... Я помнил, какой он был когда-то, и она, и я сам, и как я мучался, и как страдала она - из-за него, и ее страдание я переживал иногда острее собственного, честное слово.

  Я не испытывал к нему сейчас ненависти. Нет. Скорее симпатию.

  - Прощай.

  Он тоже поднялся, неуверенно наметив протягивание правой руки. Я пожал эту руку, готовно протянувшуюся навстречу.

  Когда-то при мысли, чего эта рука касалась, я погибал.

  А почему бы, в конце концов, мне было теперь и не пожать ее?

13

Зима сматывалась с каждым солнечным оборотом, все более размашистым и ярким; таяло, сияло, позванивало; почки памяти набухли и стрельнули свежими побегами воспоминаний о женщинах и любви.

  И я полетел в Вильнюс, где жила сейчас моя первая женщина, жена своего мужа и мать двух их детей, которая в семнадцать лет любила меня так, что легенды тускнели, и которой я в ответ, конечно, крепко попортил жизнь.

  Я позвонил ей; она удивилась умеренно; я пригласил, и она пришла ко мне в номер - казенное гостиничное убранство в суетном свете дня.

  Статуэтки с кукольными глазами, "конского хвостика", ямочек от улыбки - не было больше; она сильно сдала; во мне даже не толкнулась тоска, - она вошла чужая.

  - Здравствуй, Тихон, - сказала она (а голоса не меняются) с ясной усмешкой, как всегда, уверенно и спокойно. А на самом-то деле редко она когда бывала уверенной и спокойной.

  И инициатива неуловимым образом опять очутилась у нее, несмотря на предполагаемое мое превосходство. Из неожиданного стеснения я даже не поцеловал ее, как собирался.

  Шампанское хлопнуло, стаканы стукнули с тупым деревянным звуком.

  - Говори, Тихон.

  - Я давно... давно-давно хотел тебе сказать... Я очень любил тебя, знаешь?..

  - Неправда, Тихон. - Она всегда называла меня полным именем. - Ты не любил меня. Просто - я любила тебя, а ты был еще мальчик.

  - Нет. Знаешь, когда меня спрашивали: "Ты ее любишь?" - я пожимал плечами: "Не знаю..." Я добросовестно копался в себе... Что имеешь, не ценишь, а сравнить мне было не с чем... обычное дело. Я же до тебя ни одной девчонки даже за руку не держал.

  - Ты мне говорил это...

  Я собрался с духом. Я вел роль. Ситуация воспринималась как книжная. Ничего я не чувствовал, как она вошла - так у меня все чувства пропали. Но я понимал, что делаю то, что нужно.

  - Двадцать лет. Я только два раза любил. Первый - тебя. К черту логику некрологов. Хочу, чтоб знала. Я ни с кем никогда больше не был так счастлив.

  - Просто - нам было по семнадцать.

  - По семь или по сто! Мне невероятно повезло, что у меня все было так с тобой. Ты самая лучшая, знай. И прости мне все, если можешь.

  - Детство... Нечего прощать, о чем ты... Ты с этим приехал? Зачем? Ты вдруг пожалел о том, что у нас не было? Или ты несчастлив и захотел причинить мне тоже боль?

  - Зачем ты... Я только по-хорошему...

  - Что ж. Спасибо. - Она закурила. - Сто лет не курила. Да. Моя Катька уже влюбляется. - Она ушла в себя, тихонько засмеялась...

  - Я хотел, чтоб ты знала.

  - Я всегда это знала. Это ты не знал.

  - А ты - ты ничего мне не скажешь?

  - Спрошу. Ты счастлив?

  - Да. Я жил, как хотел, и получил, чего добивался.

  - Не верится. Ну... я рада, если так; правда.

  Я попытался поцеловать ее. Она отвела:

  - Не стоит. - И вся ее гордость была при ней. - Ты всегда любил красивые жесты.

  - Пускай. Но так надо было, - ответил я убежденно, мгновение желая ее до слез и изрядно любуясь собой.

14

Душа моя очищалась от наростов, как днище корабля при кренговании. Зеленые водоросли, прижившиеся полипы не тормозили уже свободного хода, я чувствовал себя новым, ржавчина была отодрана, ссадины закрашены, - целен, прочен, хорош.

  Или - я был хозяйкой, наводящей порядок в заброшенном и захламленном доме. Или - лесником, производящим санитарную рубку и чистку запущенного леса: солнце сияет в чистых просеках, сучья собраны в кучи и сожжены, и долгожданный порядок услаждает зрение.

  Мне нравилось играть в сравнения. (А вообще пригодятся - употреблю в какой-нибудь повести).

15

К концу стало приедаться. Но наступил март, а мартовское настроение наступило еще раньше. Весьма необременительно зачеркивать пустующие по собственной вине клеточки в своей судьбе, когда нужное является приятным.

  Я позвонил Зине Крупениной. Знакомство семнадцатилетней давности, подобие взаимной симпатии: я ей нравился не настолько, чтоб кидаться в мои объятия сразу, она мне - недостаточно для предприятия предварительных действий. Лет пару назад, при уличной встрече, она улыбалась и дала телефон.

  Все произошло до одури трафаретно, скука берет описывать: ну, вечер, двое, интимный антураж, предписанная каноном последовательность сближения... Лицемерием было бы назвать ночь восхитительной, - но не был, это, конечно, и чисто рассудочный акт.

  Проснулись до рассвета, с мутной головой - перепили. Я долго глотал воду на кухне, принес ей, сварил кофе, влез обратно в постель, мы закурили. Окно светлело.

  Я ткнул из кучи кассету в магнитофон. Оказался Кукин. Песенки, которые мы все пели в начале шестидесятых, несостоявшаяся грусть горожан.

  Я люблю случающийся рассветный час после такой ночи: опустошенная чистота, горечь и надежда утверждения истины.

  - Час истины, - произнес я вслух.

  Кажется, она поняла.

  - Кукин... - сказала она. - Ах... Где он сейчас?..

  - Работает в "Ленконцерте", - сказал я.

16

По тому же сценарию прошли еще три свидания. Связи, по инертности моей застрявшие в платоническом уровне, были приведены к уровню надлежащему.

  У четвертой выявился полный порядок с семьей и отсутствие желания, но я уже впрягся как карабахский ишак и, преодолевая встречный ветер, три недели волок свой груз через филармонию, ресторан с варьете, выставку и вечер у знакомых актеров, пока не свалил в своем стойле с обещаниями, услышав которые волшебный дух Аладдина сам запечатался бы в бутылку и утопился в море. И я поставил галочку против этого пункта тоже.

  На субботу я снял банкетный зал в "Метрополе". Я разослал пятьдесят четыре приглашения. Я ходил ужинать к этим людям в дни, когда сидел без гроша. Они проталкивали мои опусы, когда я был никем, а они тоже не были тузами. Я был обязан им так или иначе. И я не был уверен, что случай отблагодарить представится. Кроме того, я давно так хотел.

  На этом сборище я поначалу чувствовал себя нуворишем. Не все клеилось, многие не были знакомы между собой. Но по мере опустошения столов - вполне познакомились. Ну, кто-то льстил в глаза, ну, кто-то говорил гадость за глаза, - ай, привыкать ли к банкетам. Я их всех в общем любил. И все в общем прошло хорошо.

17

Наутро я проснулся - будто первого января в детстве. Четверть окончена, табель выдан, каникулы впереди, подарки на стуле у изголовья, и праздничное солнце - в замерзшем окне. Играет музыка, а веселые мама с мамой разрешают поваляться в постели. Жизнь чудесна!

  Я побродил в халате по квартире, "Бони М" пели, сигарета была мягкой и крепкой, коньяк ароматным и крепким, апрельский свежий день светился, прошедшие дни в наполненной памяти лежали один к одному, как отборные боровички в корзине.

  План мой, перечень на четырех листах, я перечитал в тысячный и последний раз, и против каждого пункта стояла галочка.

  Я со вкусом принял душ, со вкусом позавтракал, со вкусом оделся и пошел со вкусом гулять, - путешественник, вернувшийся из незабываемой экспедиции.

  Дошел до своего метро "Московская", и еще одно осенило: не раз под закрытие приходилось мне просить контролера пустить в метро без пятака - то рубль не разменять, то просто не было и врал про забытый кошелек, - и всегда пускали.

  Я сосчитал по пальцам число станций нашего метро и купил в булочной тридцать одну шоколадку.

  - Девушка, - сказал я девушке лет сорока, хмурящейся в своем загончике у эскалатора, - я задолжал вашей сменщице пятачок, - и протянул шоколадку.

  Она улыбнулась, взяла и сказала:

  - Спасибо!..

  Я тоже ей улыбнулся и поехал вниз.

  Ту же процедуру я произвел на остальных станциях, и к исходу четвертого часа, слегка одуревший от эскалаторов и поездов, подъезжая к последней остающейся станции - к "Академической", - обнаружил, что шоколадки кончились. Я каким-то образом ошибся в счете. Станций было не тридцать одна, а тридцать две.

  Я устал. Выходить и снова покупать не хотелось. Пятак отдать? Ну, несолидно. И безделушек никаких - я похлопал по карманам. Единственное - шариковая ручка: простенькая, но фирменная, "Хавера". Привык, жаль немного. А, что жалеть, для себя же делаю.

  И я подарил ручку с подобающими объяснениями светленькой симпатяжке с "Академической".

  - И вам не жалко? - покрутила она носиком. - Спасибо. Хм, смешной человек!..

  Я поехал домой.

18

Выйдя наверх, в отменно весеннюю погоду (уж и забыл о ней), я позвонил Тольке Хилину. Трубку никто не снял, - на дачу небось выбрался, работает. Позвонил Наташе - тоже никого. Усенко - не отвечает. Чекмыреву - никого нет.

  Ну как назло. Хотелось поболтаться с кем-нибудь по городу, посидеть где-нибудь. День еще такой славный, настроение соответствующее.

  Ладно у меня всегда в запас двухкопеечных монет, на сдачу привык просить. Звоню Инке Соколовой.

  - Вы ошиблись. Здесь таких нет, - отвечает мужской голос.

  Странно. Я полез за записной книжкой. Книжки не было. Забыл дома, видно, хотя со мной это редко случается.

  Я истратил все семь оставшихся монет. Телефонов пятнадцать не ответили. Семь раз сказали:

  - Вы ошиблись. Таких здесь нет.

  Во мне разрасталось странноватое ощущение. Не настолько дырявая память у меня. С этим странноватым ощущением я пошел домой.

  В винном кладу мелочь:

  - Пачку "Космоса".

  А продавщица - рожа замкнута, смотрит сквозь меня - ни гу-гу.

  - Мадам! Вы живы?

  Тут мимо меня один протиснулся:

  - За два сорок две.

  Она отпустила ему бутылку. А на меня - ноль внимания. И хрен с ней. Не стоит настроение портить. Я вышел из того возраста, когда реагируют на хамство продавцов. В конце концов, дом рядом, заначка имеется.

  Дошел я до своего дома...

  Дважды в жизни я такое испытывал. Первый раз когда школу закрыли на карантин - грипп - а я после болезни не знал и приперся: по дороге ни единого ученика, окна темные и дверь заперта. Чуть не рехнулся. Второй - в студенческом общежитии пили, я спустился к знакомым на этаж ниже, а вернуться - нет лестницы наверх. Полчаса в сумасшествии искал. Нет! Ладно догадался спуститься - оказывается, я на верхний этаж, не заметив, пьяный, поднялся.

  Моего дома не было.

  Все остальные были, а моего не было.

  Ровное место, и кустики голые торчат. Травка первая редкая.

  Я походил, деревянный, с внимательностью идиота посмотрел номера соседних домов: прежние, что и были.

  Старушечка ковыляет, пенсионерка из тридцатого дома, визуально знал я ее.

  - Простите, - глупо говорю, - вы не подскажете ли...

  Она идет и головы не повернула.

  Я окончательно потерялся. Потоптался еще и пошел обратно к Московскому проспекту. Может, попробовать сначала маршрут начать?

  Очередь на такси стоит. Покатаюсь, думаю, поговорю с шофером, оклемаюсь, а то что-то не того...

  - Граждане, кто последний?

  Ноль внимания.

  Кошмарный сон. На улице без штанов. Руки до крови укусил. Фиг.

  Пьяный идет кренделями, лапы в татуировке.

  - Ты, алкаш, - говорю чужим голосом, - в морду хошь? - и пихаю его.

  Он хоть бы шелохнулся, будто и не трогал его никто, знай себе дальше следует.

  Чувствую - сознание теряю, дыхание вроде исчезает.

  Иду куда глаза глядят по Московскому проспекту.

  Мимо универмага иду. Зеркальные витрины во всю стену, улица отражается, прохожие, небо.

  Иду... и боюсь повернуть голову.

  Не выдержал. Повернул.

  Остановился. Гляжу.

  Все отражалось в витрине.

  Только меня не было.

  Я изо всей силы, покачнувшись, ударил в зеркальное стекло каблуком. И еще.

  И оно не разбилось.




**************************************


Комментарий Дмитрия Быкова (из передачи "Один" от 6 мая 2021 года)


«Мне всё труднее мириться с ритуальной частью жизни. Она мне кажется просто симфонией бессилия. Противопоставлять ей ничего. Что случилось бы, перестань мы исполнять ритуалы?».


Мне кажется, перестань мы исполнять сложные ритуалы, мы окажемся обречены на простые.

Я помню, Никита Елисеев меня спросил: «А можно ли без всяких ритуалов?». Нет, нельзя. Я бы даже сказал, что человек — это существо, исполняющее ритуалы. Существо, чей обсессивно-компульсивный синдром является во многом источником религиозного чувства, источником творчества, источником жизни.

Чувство долга перед родиной — тоже своего рода обсессия. То есть человек — это тот, кто должен.

Мне очень нравится рассказ «Веллера «Долги», когда человек раздал долги и перестал существовать. Потому что человек — это тот, кто должен.

А у Веллера вообще очень много талантливых рассказов.


Tags: быков дмитрий, веллер михаил, рассказы
Subscribe

Posts from This Journal “рассказы” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments