жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Categories:

Д. Быков - "Один". Нарезки. Часть 64. О фильмах "Горькая луна", "Мэри Поппинс" и "Вам и не снилось"


«Каким вы видите смысл фильма «Горькая луна»? Что символизирует его финал? Есть ли там биографические мотивы из жизни Романа Полански?»

Что жизнь Романа Полански каким-то образом там отражена — это совершенно точно. Ну а так это, в общем, история довольно типичная; история о любви, которая, не находя новой пищи, нового содержания, превратилась во взаимное мучительство. Так всегда бывает, если у людей нет общего дела, если они не заняты душевным ростом друг друга, если у них внутреннего родства и связи, а есть вот такое безумное физиологическое родство, физиологическая тяга взаимная при полном отсутствии элементарной психологической совместимости. Любовь и ее коварство заключается в том, что физиологическая составляющая порой оказывается просто убийственной. Как мы знаем из Розанова, «человек в любви становится или богом, или скотом» (правда, у него немного иначе сформулировано, но мысль ясна: или проваливается глубже ада, или взлетает выше рая, скажем так). И естественно, что «Горькая луна» — это фиксация того самого случая, когда люди как бы телесно понимают друг о друге все, а духовно им элементарно не о чем разговаривать, более того, они ненавидят друг друга за эту зависимость. «Мы были слишком ненасытны»,— говорит главный герой, умирая.

Ну и конечно, это великая работа Питера Койота, очень сильная роль Сенье. Полански всегда снимает неразрешимые коллизии. И вот одна из таких неразрешимых коллизий описана в довольно посредственном романе, из которого он сделал грандиозный фильм. Я тогда как раз — какой это год, 1993 или 1994?— был примерно в таком романе, когда за взаимным мучительством не следовало ничего. Надо было расставаться с неизбежностью, а расставаться еще не хотелось. Мы вместе посмотрели этот фильм, и он нам многое про нас объяснил.


«Пересматривала советские фильмы, в частности, «Мэри Поппинс, до свидания!». Получается, что она падший ангел, люцифер. Сделано ли это автором специально?»

Знаете, по моим ощущениям кажется, что да. То есть это сделано автором не специально, это не намеренно так получилось, но вообще-то люцифер — это главный герой советской мифологии. Падший ангел, Мефистофель, который из всех ангелов, как мы знаем, «из всех духов отрицанья ты менее всех бывал мне в тягость, плут и весельчак». Это такой люцифер, носитель света, просвещения. Фауст — это же герой просвещения, в общем. Раньше считалось, что он продал душу дьяволу, а просвещение доказало, что Фауст отдал душу богу. Гете же не зря его вознес в конце концов? Мефистофель пытается его соблазнить, но Фауст вопреки Мефистофелю делает божье дело. Но если рассматривать эту ситуацию применительно к СССР, то падший ангел был, наверное, главным символом советской империи. Это была абсолютно люциферическая империя по замыслу своему. Просвещение, такие вполне себе научные, просвещенческие, позитивистские цели, но при этом, естественно, отрицание бога, потому что «мы на небо залезем, разгоним всех богов». И вся советская детская мифология сознательно или нет несла в себе элементы люциферианства.

Мэри Поппинс, понимаете, далеко не однозначно позитивный персонаж. Мэри Поппинс появилась после того, как Пэм Трэверс посетила в 30-е годы Советский Союз, увидела советские детские сады, увидела всех этих воспитательниц, всех этих мрачных «Леди Совершенство», и написала свою книгу. Мэри Поппинс — это не английская няня, это вполне себе советское явление. Кстати говоря, книга Памелы Трэверс полна символов и достаточно сложных намеков. Это не одна книга, это цикл книг, довольно большая серия, и у нас переведены немногие. Точнее, как бы законспектированы.




«Лучшая сцена в «Вам и не снилось…», когда разбивается портрет, бабушка…»

Да, блестящая сцена.

«Все там идеально, давайте про этот фильм».

Хорошо, Саша, давайте про этот фильм.

Значит, я хочу об этом фильме поговорить почему? Потому что для меня лучшее мое время, ребята, в жизни — это мои 15-16 лет. Это трудное время, но это время пробуждения всех возможностей. Я тогда начал стихи по-настоящему писать, я тогда начал по-настоящему влюбляться. Это время обретения себя. И в моем случае это время удивительным образом наложилось на работу в детской редакции радиовещания, на совет «Ровесников». И к нам приходили и Никита Михайловский, и Таня Аксюта, и мы смотрели и обсуждали этот фильм и повесть Щербаковой, и она приходила к нам. И понимаете, сложное было время в одном отношении, наши ровесники меня поймут: это было сочетание нашей молодости и нашего взросления и увядания Советского Союза. Советский Союз увядал, и это было похоже не на тот распад сегодняшний, распад в черных тонах, когда нововоздвигнутый храм в Одинцове действительно тонами своими напоминает вселенную Лавкрафта. Это какое-то черно-кровавое металлическое осыпание, какие-то цвета очень страшные, очень адские. А увядание Советского Союза было не таким, как у Балабанова в «Грузе-200». Оно было похоже на такой веселый маразм, а для моего поколения это было похоже на солнечную осень. Хотя был и Афган одновременно — маразм по множеству параметров.

Вот Веллер говорит, что было гниение. Да, было гниение, но это было гниение листвы в парке, это было совсем не похоже на то, что мы наблюдаем сегодня. То, что мы наблюдаем сегодня,— это металлическая ржавчина, а тогда это была гниющая листва. И вот «Вам и не снилось…» — это повесть, которая вся абсолютно полна, с одной стороны, предчувствием молодости, любви, свободы и секса в том числе, и каких-то новых, совершенно небывалых ощущений… Мне как раз казалось, что с одной стороны это время очень эротическое, как в романе Королева «Эрон», очень напряженное, а с другой — время распада постепенного, время шуршащего осыпания, время именно солнечной школьной осени. И для меня именно школьная осень 1984 года — первая моя студенческая осень — была полна и любви, и ожиданий, и сквозившего отовсюду распада.

Понимаете, в фильме «Вам и не снилось…» сошлось то, что очень причудливо сошлось в эстетике фильма «Семнадцать мгновений весны». Это действительно фильм о весне, и это весна победы. Одновременно это фильм об увядании и распаде самого страшного режима в истории: это фильм о конце фашизма. Это фильм и о радостных предчувствиях («вот начнется новая послевоенная жизнь»), и фильм об агонии, одновременно при этом. И вот это сочетание агонии, весны, молодости, ожиданий, торжества победы, страшной цены, которой она куплена, нечеловеческого напряжения последних дней,— оно там есть. Там три потока: собственно действие картины, хроника и пейзажи весенние. Вот так это Петром Катаевым, оператором картины, и Татьяной Лиозновой гениальной решено.

Точно так же и «Вам и не снилось…» С одной стороны, это старейший детский режиссер Илья Фрэз, постановщик легендарной «Первоклассницы»; человек очень немолодой, он снял после этого только одну картину, совсем уже маленький «Карантин». Ему под 80 лет было. С другой стороны — это 1983 год — чувство увядания советской власти: она стремглав летит под откос. И рядом вот эта любовь совсем молодых очаровательных людей, гениальная роль Никиты Михайловского, царствие ему небесное, который так скоро после этого умер, потому что какая-то печать обреченности лежала на нем с самого начала. И Таня Аксюта, из Театра Бородина, молодая, прелестная, маленькая, но с этими взрослыми, все понимающими глазами. Удивительно это сочетание, с одной стороны, акселерации, а с другой — смерти.

Тут вот, кстати, правильный вопрос, что линия Елены Соловей и Филатова,— она там, в общем, вполне уместна. Там еще и Федосеева-Шукшина в роли такой жуткой матери… В 1983 году было очень понятно, что поколение сорокалетних проиграло все, что могло проиграть. Об этом весь Трифонов, о проигравших сорокалетних. Помните, как говорит мать главному герою в «Обмене»: «Ты уже обменялся». Они уже променяли свою идентичность, они попытались встроиться в эту власть, в эту страну, но у них ничего не получилось. Так вот, наше ощущение в 1983 году было «мы-то не продадимся, у нас-то получится». Это действительно было поколение советских детей 1965-1966 годов рождения (постарше нас чуть был Пелевин); это было поколение людей, которые действительно готовились для жизни в совершенно другой стране. Это были интеллектуалы, интеллектуалы очень яркие.

Тогдашняя Москва была студийной, были эти кружки, которые собирались в каких-то темных, вечерних, полупустых таинственных помещениях. Я никогда не забуду, каким таинственным был тогда журфак, в 1983 году, когда мы в опустевшем факультете собирались в Школе юного журналиста. Какие-то бледные ксероксы Блаватской и Набокова ходили по рукам. Было ощущение, что вот-вот уже все рухнет, уже сквозняки гуляют по этому пространству, потусторонние абсолютно. Собираются люди, читают Ходасевича, читают Булгакова, читают Рерихов, идут на кружок Даниила Андреева, который вела его вдова. Собирались какие-то люди, которые уже вели абсолютно несоветскую жизнь, и при этом внешне вся реклама, вся витрина советской жизни сохранялась, но внутри нее уже погуливали сквознячки. Больше всего это было похоже на блоковскую пьесу «Король на площади». Помните, там Слухи — маленькие и красные — шныряют в густой толпе. Вот этот дряхлый король на площади, который не вызывал враждебности; он вызывал даже сострадание, но было понятно, что он глиняный.

И поэтому первым предвестником свободы, первым предвестником оттепели было, конечно, «Вам и не снилось…». С одной стороны, конечно, потому что это любовь молодых, которая как-то противоречит, побеждает это стариковское лицемерие, торжество жизни. С другой — обреченность этого торжества. Потому что как та пальма, которая пробивает теплицу, это поколение оказалось обреченным. Они все были страшно одаренными, сказочно одаренными людьми, но в условиях пробитой теплицы они погибли, как Листьев, они выродились, как почти все. Они, в общем, перерубились пополам. Их для другой жизни готовили: может быть, для конвергенции, может быть, для какой-то реформации. Но так или иначе, на доске стояла интересная комбинация фигур. Они все оказались скинуты с доски. И вот ощущение той обреченности и надежды, в которой мы жили, магическим образом отразилось в фильме.

Конечно, гениальная такая клавесинная, электронная музыка Рыбникова, одновременно легкая и триумфальная, и трагическая,— она дала этому фильму совершенно особое измерение. Я до сих пор не могу спокойно слышать «Ветер ли старое имя развеял…». Вот эта «Последняя поэма», кусок из романа Рабиндраната Тагора в переводе Аделины Адалис,— это на всех школьных посиделках, на всех вот этих наших скромных попойках (какие там были попойки, что там пили-то? Бутылка рислинга на двадцать человек) все пели вот эту песню. Еще, конечно, пели из «Москвы-Кассиопеи» «Я возьму этот большой мир», песню нашей космической мечты, и песню из «Последней поэмы», из «Вам и не снилось…». И если мы сейчас ее переслушиваем, то мы вспоминаем это чувство обреченной и прекрасной молодости; наверное, лучшего, что было в нашей жизни.

Tags: быков-один, кино, кино другое, кино русское, рабиндранат тагор, роман полански
Subscribe

Posts from This Journal “быков-один” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments