жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Categories:

Вадим Егоров. Любимые стихи ( 7 ). Часть 2

untitled


***

Сколько мартов и январей,
как свеча над раскрытым томом,
одуванчики фонарей
расцветают над нашим домом.

Что им лето и что зима,
если их назначенье - это
наши головы и дома
осыпать семенами света.

Спят Мытищи и Катаур,
дремлют мамы и дремлют папы.
Дом наш морду на тротуар
положил, словно пес на лапы.

Он от долгого сна опух,
он проснуться никак не хочет,
но фонарного света пух
дому нашему нос щекочет.

Отполощет судьбы флажок,
отгорланит петух-звонарщик,
наших душ фонари зажжет
и погасит Господь-фонарщик.

Так возрадуемся же мы -
кто в прологе, а кто в финале -
что во мраке вселенской тьмы
есть Земли голубой фонарик!

...Гаснут звездные угольки.
Будет ветрено днем и сыро,
и фонарные стебельки
будут мокро стоять и сиро.

Но замрет перестук дверей,
и, дневной усмиряя гомон,
одуванчики фонарей
распушатся над нашим домом.





***

Еще нет слов «дефолт» и «супермаркет»,
и Ленин свят, и без него – ни дня…
Мне десять лет. Я собираю марки.
И в мире нет счастливее меня.

Развенчан культ. Народ, что может, тырит.
Мы – сверхдержава. Вся страна в броне.
Я поменял две марки на четыре
и нет меня счастливее в стране.

Сменился век. Жизнь, как сосулька, тает.
Не стрАны за плечами, а миры.
Но как же мне сегодня не хватает
той филателистической муры!

Мы с ней росли в родительских халупах,
с ней был не страшен быта тлен и прах.
Ах, марки! Ах, пинцетики! Ах, лупы!
Ах, счастье обладанья ими! Ах…

Стократ сменились города и лица,
всех марок мне немецкие милей,
а с марками альбом давно пылится
на антресолях памяти моей.

Там не подсел еще на шприц пера я,
там той поры еще не стерся след,
где мама рядом, где мне десять лет
и я в раю: я марки собираю.




***

Патриаршие пруды...
Утки около воды
замерли.
Ветер песенку поет,
уткам грезится полет
за море.
Уткам скоро улетать -
здесь так холодно и так
голодно.
Над прудами тает день,
тает день витает тень
Воланда.


К Патриаршему пруду
на скамеечку приду
к бабушкам.
Ни русалок, ни наяд -
лишь стареющий ноябрь
рядышком.
В свете меркнущего дня
вдруг опутает меня
оторопь,
и проступят из воды
бывшей Козьей слободы
контуры.


И уже я не живу,
и как будто наяву
снится мне,
что, летя в желанный ад,
Маргарита кружит над
Сивцевым,
хвост поднявши, словно меч,
Бегемот толкает речь
тронную,
и прогнулась у стены
под пятой у Сатаны
Бронная.


От подобнейших чудес,
может, кто бы и полез
на стену,
для меня же благодать!
Да вот только не видать
Мастера.
В той долине теневой
да пребудут для него
зорькою
Патриаршие пруды,
как награда за труды
горькие.


...Вечер, отходя ко сну,
красной по небу мазнул
пастою.
Оградят ли от беды
Патриаршие пруды
нас с тобой?
Оцарапав, как иглой,
что-то на сердце легло
камушком -
то ли вспомнил про дела,
то ли масло пролила
Аннушка ...




***

В ту ночь, когда Москву обшарил первый ливень,
я, брошенный к столу предчувствием беды,
в дрожащей полутьме рукой дрожащей вывел:
"Дождь смоет все следы... дождь смоет все следы..."


Четырежды падут все вехи и устои,
исчезнут города, осыплются сады,
но что бы ни стряслось, тревожиться не стоит -
дождь смоет все следы... дождь смоет все следы...


Ведь время - тоже дождь, который вечно длится,
который не щадит ни женщин, ни мужчин.
Он хлещет наугад по крышам и по лицам,
по инею волос, и кружевам морщин.


И, сколько б ты ни жил, в какой бы ни был силе,
и кто бы ни склонял тебя на все лады,
и сколько б ни вело следов к твоей могиле -
дождь смоет все следы, дождь смоет все следы.


Так думал я, когда от грома задрожали
промокшие дворы. И два моих птенца,
которых мы с тобой так рано нарожали,
устроили галдеж перед лицом отца.


И понял я в тот миг, от ливня изнывая,
что детский этот крик, ворвавшийся сюда,
и есть тот самый след, который несмываем,
который негасим никем и никогда.


...А дождь стучит вовсю. И помощи не просит.
Звенящую метлу, зажав в своей горсти,
он драит тротуар, как палубу матросик,
и мокрый тротуар, как палуба, блестит.




***

Я хочу тебя видеть.
Этот грех необуздан.
Да поймет меня Витебск,
да поможет мне Суздаль.

Темной ночью фартовой
да подарит Воронеж
снежный дворик, который
пробежишь не воротишь.

Попрошу у Донецка
вечер черный донельзя.
Попрошу у Ростова
колокольного стона.

Помогите поэту,
города-побратимы,
Чтобы женщина эта
к вам лицо обратила.

Чтобы в позднюю осень,
когда гадко и голо
В вашем многоголосье
услыхала мой голос.

Но чужи и полночны,
как бы вас ни просил я,
Вы бессильны помочь мне,
поселенья России.

Неумолчный ваш ропот
злее всех экзекуций.
Рассекут наши тропы
и не пересекутся.

Я отведаю водки,
то ли пьян, то ли ранен.
Забреду на задворки
москворецких окраин.

Крикну, — Ну ее к черту!
В голос крикну, а выйдет
обреченно и четко,


— Я хочу ее видеть…






***

На полянке детский сад, чьи-то внучки, дочки.
И панамки их торчат, словно белые грибочки.
Ах, какая благодать! Небеса в лазурь оделись,
До реки рукой подать, до реки рукой подать.
До войны одна неделя.

Вой сирены, Ленинград, орудийные раскаты.
Уплывает детский сад, от блокады, от блокады.
А у мам тоска тоской по Илюшке и по Нанке,
По единственной такой, по единственной такой
Уплывающей панамке.

Кораблю наперерез огневым исчадьем ада
Мессершмита чёрный крест воспарил над детским садом.
На войне как на войне - попаданье без ошибки...
А панамки на волне, а панамки на волне,
Словно белые кувшинки...

Боже правый, неужель это снова повторится?
Боже правый, им теперь было б каждому по тридцать!
Тот же луг, и та река, детский садик на полянке...
И несутся облака, и несутся облака,
Словно белые панамки.




***

Я скучаю по тебе, и, собой не докучая,
Не пою теперь - скулю, не живу теперь - скучаю,
Жизнь, как ветошь, расползлась:
День в лоскутья, ночь в лохмотья,
И у Бога на столе, как отрезанный ломоть я...

Впрочем, это всё враньё, ведь, прижав ладонь к виску, я
Не скучаю по тебе, не скучаю, а тоскую
И струна ещё туга, и перо ещё живое,
А тоска, как волк в степи, на снегу сидит и воет...

А на том краю степи - там твоя тоска-волчица,
Мне навстречу по стерне не несётся, а влачится,
Потеряв и стать, и прыть, дышит хрипло, смотрит кротко,
Ей бы, бедной, тоже взвыть, но она сорвала глотку.

Друг до друга доползти среди мрака и разрухи -
Это дохлый номер, но - две тоски ползут на брюхе,
Так ползти им и ползти, от своей тоски иссохнуть,
И осилить полпути, и на полпути издохнуть...

Я скучаю по тебе, и, собой не докучая,
Не пою теперь - скулю, не живу теперь - скучаю,
А струна ещё туга, а перо ещё живое,
А тоска, как волк в степи, на снегу сидит и воет...






Tags: война, егоров вадим, стихи
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Д. Быков - "Один". Нарезки. Часть 72. Утёсов и Бернес

    Дмитрий Быков — Один — Эхо Москвы, 30.07.2021 В чем для вас тайна Утесова? Понимаете, судьба Утесова, его публика, его…

  • Стоп-кадр... До пят

    За два десятка лет жизни в Америке я видела сотни и тысячи различных вариантов причесок, которые сооружают у себя на головах чернокожие женщины.…

  • Стоп-кадр... Штрих-код

    Впервые увидела штрих-код на продукте, стилизованный под сам продукт. Это банка сметаны. И штрих-код повторяет форму банки, да еще туда и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments