жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Category:

Михаил Щербаков. Любимые стихи (7)

***

Я так хотел отречься от себя,
закрыв свой дом от собственной печали,
но из зеркал глядели, как судьба,
глаза мои, меня изобличали.


Я убегал и гнался - что со мной? -
Не мог дышать, подкашивались ноги.
Был я беглец плохой и страж убогий -
никак не мог угнаться за собой,
и от погони не было дороги...


Я так хотел себя перечеркнуть,
сыграть, как роль, хотел остаток жизни,
но пальцы был не в силах разогнуть
и бросить все, что пропито на тризне.


Я так хотел на всём поставить крест,
но он таким тяжёлым оказался,
что я не смог поднять его и сдался,
не получился мой красивый жест,
и, как с крестом, с собой я не расстался...




КИБИТКА


Всё скрылось, отошло, и больше не начнётся.
Роман и есть роман. В нём всё как надлежит.
Кибитка вдаль бежит, пыль вьётся, сердце бьётся.
Дыхание твоё дрожит, дрожит, дрожит.

И проку нет врагам обшаривать дорогу,
им нас не отыскать средь тьмы и тишины.
Ведь мы теперь видны, должно быть, только Богу.
А может, и Ему - видны, да не нужны.

А где-то позади, за далью и за пылью
остался край чудес. Там человек решил,
что он рождён затем, чтоб сказку сделать былью.
Так человек решил. Да, видно, поспешил.

И сказку выбрал он с печальною развязкой,
и призрачное зло в реальность обратил.
Теперь бы эту быль обратно сделать сказкой,
да слишком много дел и слишком мало сил.

А мы всё мчимся вдаль, печаль превозмогая,
как будто ничего ещё не решено,
как будто век прожив и всё-таки не зная,
что истина, что нет, что свято, что грешно.

И бесконечен путь, и далека расплата.
Уходит прочь недуг, приходит забытьё.
И для меня теперь так истинно, так свято
чуть слышное в ночи дыхание твоё.

1983





***

Для тех несчастных, кто словом первым
и первым взглядом твоим сражён,
ты есть, была и пребудешь перлом,
женой, нежнейшей из нежных жён.


В округе всяк, не щадя усилий,
трубит – как дивны твои черты…
Но я то знаю, что меж рептилий
опасней нет существа, чем ты.


Под нежным шёлком, сквозь дым фасона,
свиваясь в кольца, как напоказ,
блистает туловище дракона!
но этот блеск не для третьих глаз.


Для третьих глаз – ты в нарядной блузке
сидишь изящно, глядишь светло,
читая что-нибудь по-французски,
к примеру, Шодерло де Лакло.


Не только зубы, но также дёсны
и даже губы твои, клянусь, -
столь кровожадны и смертоносны,
что я и сам иногда боюсь.


И тем смешней слепота, с какою
очередной обречённый франт,
рисуясь, топчется пред тобою,
как дрессированный элефант.


Отмечен смертью любой, кто страстью
к тебе охвачен, любовь моя!
Однако, к счастью или к несчастью,
об этом знаю один лишь я.


А я не выдам, не беспокойся.
Чем навлекать на себя грозу,
уж лучше сам, развернувши кольца,
прощусь – и в логово уползу.




***

Что отнято судьбой, а что подарено, -
в конце концов, не всё ли мне равно?
Так странно всё - что было бы, сударыня,
печально, если б не было смешно...
И я - не тот: ничуть не лучше всякого,
и вы - не та: есть краше в десять раз.
Мы только одиноки одинаково,
и это всё, что связывает нас.



Когда один из нас падёт, поверженный,
другой - и не заметит впопыхах.
Зачем же я пред вами, как помешанный,
и слёзы лью, и каюсь во грехах?
Зачем дрожу, зачем порхаю по небу,
и жду чудес, и всё во мне поёт?
Зачем, зачем... Пускай ответит кто-нибудь,
конечно, если что-нибудь поймёт...



Простите мне, что диким и простуженным
ворвался к вам средь зимней тишины.
Не то беда, что я давно не нужен вам,
беда - что вы мне тоже не нужны...
И всё ж - сама судьба с её ударами,
капризами и ранами потерь -
ничто пред блеском ваших глаз, сударыня,
он светит мне... Особенно теперь,



теперь - когда невзгоды приключаются
всё чаще, всё смертельней бьют ветра,
и кажется, что дни мои кончаются
и остаются только вечера...
Сияйте ж мне, покуда не отмечено
печатью лет ни сердце, ни чело!
И, видит Бог, сказать мне больше нечего,
да больше - и не скажешь ничего...




ВИШНЕВОЕ ВАРЕНЬЕ

Теперь на пристани толпа и гомонит, и рукоплещет:
из дальних стран пришёл корабль, его весь город ожидал.
Горит восторгом каждый лик, и каждый взор восторгом блещет.
Гремит салют, вздыхает трап, матросы сходят на причал.

Сиянье славы их слепит, их будоражит звон регалий,
у них давно уже готов ошеломляющий рассказ -
как не щадили живота, и свято честь оберегали,
и всё прошли, и превзошли, и осознали лучше нас.

Ты знаешь, я не утерплю, я побегу полюбоваться,
я ненадолго пропаду, я попаду на торжество.
Ну сколько можно день и ночь с тобою рядом оставаться
и любоваться день и ночь тобой - и больше ничего!

Ведь мы от моря в двух шагах, и шум толпы так ясно слышен.
Я различаю рокот вод, я внемлю пушечной пальбе.
А ты смеёшься надо мной, ты ешь варение из вишен
и мне не веришь ни на грош, и я не верю сам себе.

Вот так идёт за годом год, вокруг царит столпотворенье,
и век за веком растворён в водовороте суеты.
А ты ужасно занята, ты ешь вишнёвое варенье,
и на земле его никто не ест красивее, чем ты.

Изгиб божественной руки всегда один и вечно новый,
и в ложке ягодка блестит, недонесённая до рта...
Не кровь, не слёзы, не вино - всего лишь только сок вишнёвый.
Но не уйти мне от тебя и никуда, и никогда.

1984




***
У нас опять зима. Снега идут кругами,
Свершая без конца свой мрачный хоровод,
И словно сметено былое в урагане,
Укрыто под снегами, и вновь не оживет.


Уже не зазвонят разрушенные башни,
И шепотом домашним не скажутся слова.
И женщины мои живут тоской вчерашней.
Не так уж это страшно, как кажется сперва.


У нас опять зима. Лишь горькие известья
Напомнят иногда о том, что не сбылось.
И прежние друзья находятся в отъезде,
Еще как будто вместе. Уже как будто врозь.


А письма и стихи, разбуженные ночью,
Разорванные в клочья, возводят миражи.
И женщины мои являются воочью,
Подобны многоточью - ни истины, ни лжи.


У нас опять зима. И снова в изголовье
Бессонная свеча то вспыхнет, то замрет.
Но, как себя не тешь придуманной любовью,
А дряхлое зимовье рассыплется вот - вот,


Как карточный дворец. Ветрами снеговыми
Разносит мое имя пространство зимней тьмы.
И женщины мои уходят за другими,
Становятся чужими. До будущей зимы.





***

Когда бы ты была великой королевой,
служил бы я тогда поэтом при дворе.
Я б оды сочинял направо и налево,
я б гимны сочинял и ел на серебре.

Творил бы я легко, отважно и с любовью,
и песенки мои запел бы весь народ:
и самый высший свет, и среднее сословье,
и разный прочий люд, и даже всякий сброд.

Не знаю, сколько дней блаженство бы продлилось,
но знаю, что финал печален и смешон:
увы! настал бы час, когда монаршья милость
сменилась бы на гнев, и я бы был казнён.

И есть тому резон, и есть на то причина:
раз я придворный бард, обязанность моя -
воспеть тебя, тебя, прекрасная regina,
а этого как раз не стал бы делать я.

Творя и день и ночь, я мог бы, пункт за пунктом,
восславить всех и вся, и только о тебе
ни слова б я не спел, а это пахнет бунтом!
И вздёрнули б меня на первом же столбе.

И всё лишь оттого, что вряд ли во Вселенной
для оды в честь твою есть должный слог и тон.
И будь я хоть Гомер - ты лучше, чем Елена.
И будь я хоть Шекспир - ты краше Дездемон!

Пусть не царица ты, а я не твой придворный,
и пусть меня никто пока что не казнит,
а всё ж, едва лишь я твой образ непокорный
возьмусь живописать, перо мое дрожит.

Всё более любить, всё более немея,
придётся мне всю жизнь, покорствуя судьбе.
Но если я не прав, пускай меня немедля,
сегодня же казнят, на первом же столбе!

Tags: стихи, щербаков михаил
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments