жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Category:

Д. Быков - "Один". Нарезки. Часть 51. О Достоевском, Бунине и королеве Виктории



Eвгений Миронов описал сыгранного им в кино Мышкина как рост изнутри, при условии, что этот человек большую часть жизни болел и здоровым был три года. Почему психологически Мышкину три года? И как вам такая интерпретация?


Да нет, ему психологически не три года — он же когда был болен, тоже жил, мыслил, и, может быть, «будьте как дети — войдете в царствие небесное». Мышкин же помогал с детьми несчастной Мари, которую сначала дразнили, а потом лечили.

Князь Мышкин — не столько ребенок, сколько это попытка Достоевского написать, по его собственной формуле, «положительно прекрасного человека». И вот тут возникает одни довольно страшный вопрос. Мое отношение к Достоевскому вам хорошо известно, я много об этом говорил, да и не бог весть какой это факт, не так это интересно. Но я считаю, что Достоевский, в отличие от Толстого, от Тургенева, от Чехова, не обладал способностью писать положительно прекрасных людей.

Его душевная болезнь была настолько глубока, что когда он изучал эту душевную болезнь, когда рефлексировал над нею — тогда он создавал шедевры, например, «Записки из подполья». А прекрасное ему не давалось, он как-то не видел бога. Понимаете, не зря у него наиболее обаятельный герой имеет фамилию Шатов — он шатается. И в Шатове тоже довольно много мерзостного. Когда он принимает роды у жены — это потрясающая сцена, лучшая, наверное, у всего Достоевского, лучшая в «Бесах» точно. Но все-таки Шатов действительно шаток. И он очень мечется, он очень меняется. В нем много и рабского — не зря он так подпадает под влияние Ставрогина. И в Алеше Карамазове тоже есть карамазовщина, тоже есть разврат верой. То есть есть вера, а есть разврат. И возможно, что именно разврату веры, искушению была бы посвящена вторая часть задуманного романа, второй том — главный.

Мне кажется, что великого грешника может описать Достоевский, а праведность ему не удается. Поэтому Мышкин у него не столько праведник, сколько больной. И название романа довольно красноречиво.

Понимаете, у него все попытки описать здорового человека приводят всегда к тому, что получается либо Аглая с её определенной плоскостностью и некоторым эгоцентризмом, либо получается что-то больное. Даже Разумихин — наиболее вроде бы здоровый и наиболее нормальный из его героев — не вызывает большого сострадания. То, что Дуня ему досталась, это как-то… Ну Разумихин — чего ему, собственно, и сострадать, понимаете? В нем есть та глухота нормальности, на которую мы часто сетуем в общении с нормальными людьми.



№186 от 10 января 2019 года


О королеве Виктории

Королева Виктория, конечно, стиль все-таки создала, но все-таки, должен я вам сказать, это было весьма темное время. И Уайльду не позавидуешь в эту эпоху, да и никому не позавидуешь, понимаете? И автору «Алисы…» не позавидуешь, несчастному Доджсону, не позавидуешь и Диккенсу самому. Вот никогда не прощу, что королева Виктория не встретилась с ним перед его смертью, когда он обещал раскрыть ей «Тайну Эдвина Друда». Видимо, у нее тогда были более важные проблемы.



О Бунине

Бунин сам по себе — тема необъятная, и написано о нем достаточно. Нет той темы, которую я мог вычленить, для какого-то личного анализа. Пожалуй, на одно бы я обратил внимание. Бунин, хотя и всю жизнь считал себя представителем традиции литературной, чуть ли не архаистом, и очень не любил, когда его записывали в новаторы,— Бунин был безусловным новатором в создании нескольких совершенно небывалых жанров. Жанр бунинской новеллы, тоже концентрированной, как стихотворения в прозе, фактически на грани стихов и прозы, этих крошечных рассказов, которые входят в «Весной в Иудее». Наиболее прославились они, конечно, в «Темных аллеях». Эти крошечные, двухстраничные, жесткие, всегда трагической фабулой рассказы.

Во-первых, это очень интересный жанровый опыт: действительно, проза на границе стихов. А во-вторых, привлекает одержимость Бунина пластической выразительностью, одержимость его этим единственным способом увековечить постоянно умирающий мир.

Как у всякого писателя, у него мировоззрение с формой очень связано, строго говоря, поиск формы является его главной философской проблемой, как у Толстого, например. Здесь замечается то же самое. Он потому так болезненно озабочен пластикой, потому так стремится к этим длинным рядам прилагательных, к описательности, к наибольшей точности,— потому что он одержим смертью. Все постоянно только и делает, что умирает, и ничего нельзя удержать. Вот это страшное чувство поглощения себя в ничто, которое его сжигает, которое, как черная дыра, выгрызает изнутри все его радости,— это, конечно, во многом толстовский парадокс, потому что это Толстой как-то во всем видит смерть, а её не должно быть. Толстой подходит к проблеме со своей метафизической прямотой, буквальностью: если не будет «я», то не будет и смерти. Значит, для того чтобы преодолеть смерть, надо как-то разомкнуть, разрушить, преодолеть границы своего «я». Это удается Пьеру путем невероятного потрясения, а Платон Каратаев это умеет с рождения, потому что никакого «я» у него нет, смерти он не боится.

Бунин избирает другой способ преодоления — это предельно точная постоянная фиксация. А вот почему? Наверное, потому, что для него загробная жизнь, вечная жизнь, сценария будущей жизни для него не существует. Почему, почему за Бунина за чувственным восприятием ничего нет? Видимо потому, что для него жизнь — это череда ярких, невероятно живописных впечатлений, прелестных картин, запахов. При этом он это отрицает в жизни души, души-в-себе. И внутренняя жизнь его героев, как это ни ужасно, как правило, довольно бедна. Митя в «Митиной любви», страшно зацикленный на своей влюбленности, «Руся», «Натали»,— поразительные тексты, с невероятной тоской и остротой, и в них герой совсем не думает.

Мысли Бунина — исключительно мысли перед ночным океаном, вечностью, о том, что мир божественно прекрасен, а зацепиться, задержаться в нем никак нельзя. Я думаю, что он из всех русских авторов наименее мыслитель, наиболее такой страстный плакальщик по человеческой жизни, по человеческой участи (вспомните рассказ «Хорошая жизнь»), по непреодолимому, сидящему в нем, как заноза, чувству обреченности. Вот в этом смысле Бунин, наверное, действительно не знает себе равных. И отсюда такая дика острота взгляда, такая соколиная.
Tags: бунин иван, быков-один, достоевский
Subscribe

Posts from This Journal “быков-один” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments