жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Categories:

Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой... Отрывки из писем. Часть 2 (заключительная)



8 мая 1950

Я решила написать И.В. [Сталину] насчет мамы, ведь в 1951 г. будет 10 л. со дня ее смерти, а она сделала для родной литературы несколько больше, чем, скажем, Вертинский [эстрадный певец, вернувшийся из эмиграции на родину в 1943 году], к-ый преблагополучно подвизается в СССР. Недавно слышала по радио объявление о его концерте где-то в Красноярске.

Мне бы очень хотелось, чтобы у нас вышла хоть маленькая книжечка ее очень избранных стихов, ибо у каждого настоящего поэта можно найти что-то созвучное эпохе.

С 1 июня меня увольняют с работы, т.к. наш клуб впал в окончательный дефицит и содержать сотрудников не на что. Совершенно не представляю себе своего дальнейшего существования — настоль ко, что даже не волнуюсь, ибо, если начну волноваться, то буду не в состоянии доработать положенный мне срок, т.е. май месяц. Работы по специальности больше не найти, а не по специальности — лес и колхоз, на что буквально сил нет.

В общем, обо всём на свете напишу поподробнее в сл<едующем> письме, а сейчас прямо валюсь с ног от усталости — 1 мая, 5 мая — день печати, 7 мая — день радио, 9 мая — день Победы: монтажи, лозунги, масса работы без передышки с увольнением в перспективе!


2 февраля 1951

Моя простуда прошла благополучно, только голос, видно, до самого лета не наладится, как только глотну морозного воздуха — опять горло перехватывает, а мороз всё время около — 50°, часто еще ниже, счастье, что с работы и на работу недалеко, да и вообще всё близко, село ведь. Но я просто с ужасом гляжу на возчиков, лесорубов, на всех тех, кому волей-неволей приходится работать на воздухе, несмотря на температуру. У всех лица, как кипятком обваренные, все брови, ресницы в ледяных сосульках, смотреть страшно. Воздух звенит от мороза, стены трещат.

Даже и представить себе трудно, какая здесь интересная зима, совсем непохожая на все другие, с которыми я познакомилась за свою жизнь. Солнце встает не круглое, как ему полагается, а расслоенное, как плохо собранная складная игрушка для детей дошкольного возраста.

Ночами ярко полыхает северное сияние — то зелеными лучами, то белесым туманом заполняет небо. А звезды бывают необычайно яркие, и все чуть сдвинуты по сравнению с небом, которое над вами. Например, Орион поднимается гораздо выше над нашим горизонтом, чем над вашим, а Полярная звезда сияет настоящей маленькой луной — но только с отчетливо видными ярко-голубыми острыми лучами. Но всё это великолепие не очень-то радует, когда ресницы слипаются от льда и мороз забирается решительно всюду, где ему нечего делать. <...>





Акварели Ариадны Эфрон




6 апреля 1953 г.

Лиленька, Вы пишете об амнистии и о том, чтобы я написала о себе Ворошилову. Амнистия ко мне не относится, и Ворошилову я писать не буду. Я не одна в таком положении, и «дело» мое никого не заинтересует. Кроме того, по-честному говоря, я не считаю, что вообще могу подойти под какую-либо амнистию, т.к. вины никакой за собой не знаю и «простить» меня нельзя!





12 октября 1953 г.

А живу я как-то нелепо и всегда наспех, нет времени на то, чтобы хоть когда-нибудь, хоть над чем-то сосредоточиться. Это меня мало трогало бы, будь я помоложе, но после сорока впереди остается мало, ужасно мало творческого времени и поэтому обиден каждый день жизни, раздробленный и размолотый мелочами. Много работаю, а всё без толку, и всё сделанное проходит бесследно, как уходит вода, ежедневно приносимая мною с реки.

Всё же на редкость нелегкая досталась мне судьба, и не в том дело, что просто нелегкая, а в том, что тяжесть эта — бессмысленна, как говорится — ни себе, ни людям! Ну, не буду больше ворчать, слава Богу, хоть это-то не в моем характере. Учитывая мою тяжелую долю, создатель для равновесия дал мне легкий характер — с которым, авось, и доживу до лучших дней.





22 мая 1956
И.Г.Эренбургу

Почему это у нас уж если бьют (немцев, французов и прочих шведов), так уж до смерти, а если лижут — так до беспамятства?





10 июля 1960

Дорогие Лиленька и Зинуша, «осваиваем» Латвию — очень хорошо. Хорошо — не совсем то слово. Всё очень странно и как будто бы не здесь и давно. В крохотном городке — православная церковь, собор, старообрядческая церковь, католический собор, католическая церковь и две церкви лютеранские — все действующие и даже сильно действующие! Сегодня, в воскресенье, ходили к обедне в нашу церковь, потом пошли к лютеранам смотреть конфирмацию, а на обратном пути зашли в костел, послушали орган. Нигде нет ни толчеи, ни запустения — поэтому кажется, что попал в былое.

Но из всего виденного — даже больше, чем море, чем город, чем иной ритм жизни, чем иные люди, — поразили меня удивительные кладбища и удивительное к ним отношение живых. Тут я впервые в жизни побывала на еврейском кладбище, и меня потрясли тесные ряды надгробий, таких скорбных, таких неистово взывающих, таких одинаковых у богатых и бедных, таких несказанных и неописуемых! — после войны в торговой, купеческой Либаве осталось из еврейского населения только два человека — скрывались 3 года в подвале, дворничиха их кормила — все остальные были уничтожены немцами.


(Одним из первых, кто оценил Алю как писателя, был Б. Л. Пастернак. В итоге вышла книга переписки «А душа не тонет» (письма 1942-75 гг.).)





21 октября 1960

...Когда-то меня «гнали этапом» с Крайнего Севера в Мордовию — шла война, было голодно и страшно, долгие, дальние этапы грозили смертью. По дороге завезли меня в какой-то лагерь на несколько дней — менялся конвой. Отправили полы мыть в столовой; стояла зима, на черном полу вода замерзала, сил не было. А дело было ночью — мою, мою, тру, тру, вошел какой-то человек, тоже заключенный, — спросил меня, откуда я, куда, есть ли у меня деньги, продукты на такой долгий и страшный путь? Ушел, потом вернулся, принес подушечку-думку, мешочек сахару и 300 р. денег — большая сумма для заключенного! Дает это всё мне — чужой человек чужому человеку...

Я спрашиваю — как его имя? мол, приехав на место, напишу мужу, он вернет Вам долг. А человек этот — высокий, худощавый, с живыми веселыми глазами — отвечает: «Мое имя Вы всё равно забудете за долгую дорогу. Но если и не забудете и мужу напишете, и он мне "вернет долг", то денежный перевод меня не застанет, сегодня мы здесь, а завтра там — бесполезно всё это». — «Но как же, — говорю я, — но кому же вернуть — я не могу так просто взять?» — «Когда у Вас будет возможность, — отвечает он, — "верните" тому, кто будет так же нуждаться, как Вы сейчас. А тот в свою очередь "вернет" совсем другому, а тот — третьему... На том и стоим, милая девушка, так и живем!» Он поцеловал мне руку и ушел — навсегда.

Не знаю до сих пор, кто он, как его зовут, но долг этот отдавала десятки и сотни рази буду отдавать, сколько жива буду. «Думка» его цела у меня и по сей день, а тот сахар и те деньги спасали мне жизнь в течение почти трехмесячного «этапа».







11.4.1961. Таруса

Говорят, что горностай – самое чистое животное на свете. Если испачкать его шкурку, скажем, дегтем – так, что он не сможет ее отмыть, – он умирает.

Я вот думаю о чем: детство – это открытие мира.
Юность – открытие себя в мире.
Зрелые годы – открытие того, что ты — не для мира, а мир — не для тебя.
И — установив это – успокаиваешься. Когда ты внутренне спокоен – суета тебя охватывает, одолевает физически, а душа не тонет...






17 ноября 1961

...А Бунина читаю — и за голову хватаюсь, и вскакиваю с места, и бегаю по комнате, и потрясаюсь до слез, и опять хватаюсь за голову, ай-ай-ай, что за чертовский талант! И когда бы ни встречалась, и сколько бы ни перечитывала — то же самое; то же самое, как и хлебом не наесться на всю жизнь, и водой не напиться.

С Буниным — живым — я простилась в 1936 г., на Лазурном побережье, в нестерпимо жаркий июльский день, в белом от зноя дворике маленького, похожего на саклю и так же прилепившегося к горе — домика, купленного на «нобелевские» деньги. Невысокий, мускулистый, жилистый, сухощавый старик (сколько ему тогда лет было? Не так уж много...) с серебряной, коротко стриженной головой, крупным носом, брезгливой губой, светлыми, острыми глазами говорил мне:

«Ну куда ты, дура, едешь? Ну зачем? Ах, Россия? А ты знаешь Россию? Куда тебя несет? Дура, будешь работать на макаронной фабрике... («почему именно на макаронной, И<ван> А<лексеевич>?!») — на ма-ка-рон-ной. Да. Потом тебя посадят... («меня? за что?») — а вот увидишь. Найдут за что. Косу остригут. Будешь ходить босиком и набьешь себе верблюжьи пятки!.. («Я?! верблюжьи?!»)... Да. Знаешь, что надо? Знаешь? Знаешь? Знаешь? Выйти замуж за хорошего — только чтобы не молодой! не сопляк! — человека и... поехать с ним в Венецию, а? В Венецию».

И потом долго и безнадежно говорил про Венецию — я отвечала, а он не слушал, а смотрел сквозь меня, в свое прошлое и в мое будущее; потом встал с каменной скамейки, легко вздохнул, сказал — «ну что ж, Христос с тобой!» и перекрестил, крепко вжимая этот крест в лоб мне, и в грудь, и в плечи. Поцеловал горько и сухо, блеснул глазами, улыбнулся: «Если бы мне — было — столько — лет, сколько тебе, — пешком бы пошел в Россию, не то, что поехал бы — и пропади оно всё пропадом!»





15 октября 1961

В Москве книжку [томик МЦ] распродали буквально в четверть часа.

В «Лавке писателей» дежурили покупатели целыми днями, до закрытия магазина — «выбросят?» — «не выбросят?». А не дежурившие обрывали телефон. Продавцы удивлялись, что нашелся bestseller, перекрывший все... евтушенковские рекорды.<...>

Что же до меня, то я получаю почти гагаринскую почту — уж столько оказалось у меня друзей, знакомых и даже… родственников в эти дни, что и не рассказать.





16 ноября 1969

Приезжали старинные знакомые родителей из Парижа — с которыми (знакомыми) общалась, на которых таращилась — уж больно удивительно выглядят ровесники моих родителей, кажущиеся — по годам — ровесниками моими, если не моложе меня лет на десять.

Ну, как говорится, и душой молоды до чрезвычайности.






17 февраля 1972

Марина вся, всегда, с пеленок и до конца, была поэтом. Особость ее, отличность от других в этом и заключалась, иначе она была бы просто «тяжелым характером» среди иных тяжелых характеров.





В.Н.Орлову
2 ноября 1974

...не отлипаю от письменного стола, расшифровываю мамины иероглифы до рези в глазах и, конечно же, в сердце: та жизнь воскресает, всё кромсая в тебе нынешней. Но, пожалуй, все ощущения перекрываются усталостью безмерной, просто — физической; от вновь — осознания тщеты, роковой, предопределенной тщеты и тщетности Марининого героического единоборства с Прокрустом-жизнью.





В.Н.Орлову
8 июля 1975

Пишу Вам, для разнообразия, из местной, сиречь тарусской, больнички...

Самое чудесное время, когда только что солнце взошло, больные еще спят, ласточки с визгом летают и можно приоткрыть окно, и подышать, и полюбоваться утренней свежестью. Всё же нестерпимы звуки стонов и воздыханий, запах горького пота, ночное бряцание суденышек и вкус беды во рту... И обязательность (деревенская, вероятно!) страдательных интонаций в присутствии врачей.





21 июля 1975

Трудна астма с ее предсмертными задыханиями, особенно ночными... Оказывается — просто дыхание — настоящее счастье!





26 июля 1975 года Ариадна Эфрон умерла.






Информацию брала здесь:


Википедия
http://bookworm-quotes.blogspot.com/2014/04/ariadna-efron-letters-1951-52.html
Tags: бунин иван, еврейский вопрос, история, россия, цветаева марина, эфрон ариадна
Subscribe

Posts from This Journal “эфрон ариадна” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments