жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Categories:

"Это произошло в Токио, в районе Елисейских полей, между Бродвеем, Пикадилли и Красной площадью...."

Еще один пост, посвященный писателю Анатолию Кузнецову, автору книги "Бабий Яр", о которой я писала в предыдущем посте.

Заинтересовавшись его жизнью, я читала разные статьи о нем и узнала много любопытного.



До сорока лет, пока Кузнецов жил в Советском Союзе, он имел пять изданных книг. После отъезда, за 10 лет жизни за границей, он издал только одну: тот самый "Бабий Яр", но зато полную и свободную от цензуры версию.

Многие удивлялись, почему после такого успеха он больше не пишет и не печатается.

Вот что вспоминает товарищ Кузнецова, журналист и тоже невозвращенец:

"После “Бабьего Яра” он не издал по-английски ни одной строки. Неудержимо читал — все, что я мог достать ему по-русски: Оруэлла, Кестлера, Джойса, Бердяева, Шестова, Ильина, Зайцева, Газданова, Пастернака, Солженицына, Синявского, Даниэля... И все больше мрачнел. На мой осторожный вопрос, почему он не пишет, однажды ответил: "Я теперь, почитав настоящих, понял, что мне марать бумагу нечего. А ведь думал, что — писатель…"

И все же Кузнецов писал. И даже был опубликован за границей. Так, в 1972 году в только что созданном эмигрантами журнале "Новый колокол" был напечатан отрывок из нового романа Кузнецова под странным названием "Тейч Файв". По какой-то причине этот номер стал первым и последним. Журнал больше не издавался, так что продолжения романа не последовало. Целиком он так и не был издан, рукопись не нашлась, и все, что осталось от романа - это несколько страниц в том старом эмигрантском альманахе.

Я с интересом прочитала этот отрывок. Насколько я могу судить, Кузнецов написал роман-антиутопию, впечатлившись, возможно, Оруэллом или Замятиным. Этим-то он меня и зацепил, наверно: я этот жанр очень люблю.

Жаль, что мы никогда не узнаем, чем же закончилась эта история. Ну что ж, зато каждый может дофантазировать ее на свой лад...

Вот два фрагмента из этого отрывка:



ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ

Главы из романа «Тейч Файв»

КОГДА ВСЕ БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ

Это произошло в Токио, в районе Елисейских полей, между Бродвеем, Пикадилли и Красной площадью. Это я там метался в треугольнике.
Потом я убедился, что это было предчувствие, но сперва принял его за сердечную недостаточность, вот ведь как бывает.
Мне не хватало кислорода, я посмотрел на небо: откуда плывут тучи, и я пошел в ту сторону. Блуждал довольно долго, переходил улицы при зеленом свете, пил кофе в автомате. Потом сидел у фонтана, который не работал — на бетонном замусоренном дне были зеленые лужи. Среди них сидел белый испачканный котенок, которого, вероятно, кто-то принес утопить и бросил, и по бетонным стенкам котенок выбраться не мог; выбившись из сил, он застыл в ожидании чего-нибудь.

Когда с юга дует ветер, очень трудно жить в северной части города: туда наплывает все, что уж переработано городом, ущелья улиц и парки наполняются смогом, умирают голуби и астматики, вы мечетесь без кислорода, как мышь под стеклянным колпаком, из-под которого выкачивают воздух...
Тучи плыли с юга. Я думал, что на метро смог выехать максимально на юг и заторопился к станции.

Переходя Вацлавскую площадь, я заметил, что она сегодня особенно многолюдна, но не придал тому значения. На ней что-то выстроили, какие-то роскошные ворота, алые от флагов, транспарантов и цветов, но толпа была такая густая, так несла, меня пронесли сквозь ворота, я и не разглядел ничего. А когда разглядел, было поздно.

Оказывается, это был вход в стандартный соцлагерь. Надо же, так по рассеянности попасть! Но, впрочем, это меня не очень убедило.
Города, автомобили, самолеты, книги, лагеря, кинотеатры,бойни, реки и горные ледники, столько-то миллиардов населения — это для меня половина мира. Она шумит и калейдоскопирует, и я тоже верчу своё беличье колесо, вношу свой вклад, в частности, езжу на самокате по проволоке, за что и получаю деньги, но это ещё только полмира. Для того, чтобы мир стал полным, нужна вторая его половина. Иначе я не пойму, зачем тогда вообще и эта первая нелепая половина, зачем вообще я и мой странный зазубренный мир?

Лагерь бы огромный. Шестиметровые дюралевые столбы великолепно никелированной колючей проволокой уходили за горизонт и терялись неведомо где. Идеальный ряд бараков под шиферными крышами; посыпанные свежим песком аллеи; перед каждым бараком — газончик. Кое-где были клумбы с пышными георгинами в центре, а вокруг них высажена гвоздика в форм звезды, очень красиво.

Шли спокойные цепочки людей. Все был заняты: там нужно оформить визу, там привить оспу, там поставить печать, там сдать отпечаток пальцев, — такой упорядоченный, приятный ритм. Никаких задержек или волокиты, как выдача жалованья в образцовой бухгалтерии: там моментально находят ведомость, в другом месте вашу личную карточку, в третьем — щелк, щелк! — подсчитан и удержан налог, далее выписывается ордер, потом вы несете на подпись к главбуху, затем очередь к кассе...

И вот колонна, в которой был я, подошла к цели. У всех у нас было сознание важности дела, чувства долга, у всех без исключения. Военная охрана следила за общим порядком, надзиратели — чтоб не было пробок в очереди, служители у автоматов смерти внимательны, стариков поддерживают под
локоть, помогают пройти детям, чтоб поток двигался, не задерживаясь. А мы, колонной, значит, были направлены на эту процедуру — уничтожение.

Мы тоже оказались захвачены общим ритмом, старались споткнуться, проходить без заминок. Если кто-то спотыкался , сзади раздавались голоса: «Ну, что там? Заснули? Давай, проходите!»
Надзиратели монотонно повторяли: «Следующий... Следующий...»
Я двигался мелкими шажками, сдавленный со всех сторон, наступая на чьи-то пятки ( мне наступали), нетерпеливо вытягивая шею, чтоб рассмотреть, как же ОНО устроено.

Оказывается, они приспособили готовый вход в метро «Арбатская». Не старая, а новая станция, у неё ещё такой помпезный вход с просторным величественным вестибюлем, полным бронзы.
Ряд автоматических пропускников с фотоэлементами, эти стояки, между которыми проходя в метро по одному, — были переоборудованы теперь под автоматы смерти. Их было десятка полтора.
Колонна разделялась на пятнадцать ручейков, и ежесекундно между стоякам проходило сразу пятнадцать человек.

Щелк! — и все пятнадцать получают нечувствительную, но абсолютно смертельную дозу облучения. Результат наступает через шестьдесят секунд. Во и все. Ужасно просто и, главное, экономично.
Подивился я, даже преисполнился чем-то вроде восхищения наукой и изобретателями. Главная сложность, видимо, заключалась в том, чтоб добиться точности остановки сердца — через минуту, секунда в секунду. Но для этого мы должны были пройти дальше.
Тут подошла моя очередь, и я прошел, как проходят в метро, почти автоматически. Тут размышлять некогда, все идут — доза, доза, доза. Только лампочки мигают, да топот ног, и сзади тебя нетерпеливо подталкивают.

И только оказавшись по ту сторону стояков, я вдруг остановился и охнул. Я словно проснулся — и всем телом, каждой жилкой и клеткой своей понял, что во мне ведь уже ДОЗА.
Мне, выходит, осталось меньше минуты. Сердце моё остановится, я буду труп, а стрелка секундомера бежит один круг.
Но погодите! Я умру, зачем? А они, эти надзиратели, будут себе стоять дальше и говорить «Следующий», а когда смена кончится, пойдут усталыми домой к телевизорам, по пути в магазине купят телятину для супа и молоко в пакетах...
В течение одной тысячной доли секунды я подумал следующее:
Скорее смотри вокруг, побольше посмотри, ведь это последняя возможность видеть, вообще последнее, что я вижу, а ведь я не растратил жадный интерес к миру. И я просто так, алчно стал смотреть глазам на все, что видел, мне оставалось ещё секунд сорок пять.
Далее я подумал: а вдруг... этого не случилось? Допустим, когда я проходил, фотоэлемент заело, и никакой дозы я не получил? Вот уж двадцать секунд, а я ничего не чувствую.

Моё сердце замерло в отчаянном счастье от такой головокружительной вероятности, но я тут же понял, что автоматика нынче совершенна, ещё тридцать пять секунд — и ОН дойдет до сердца. Случайно не получить дозу — это всё равно что выиграть сто тысяч в лотерею.
На меня строго крикнули, так, для порядка: мол, очкастый, тебе говорят, чего стал? Усталые скучные женщины в форменных фуражках, стоя вдоль потока получивших дозу, монотонно повторяли:
— Не задерживайтесь. Проходите. Здесь нельзя задерживаться.

Это было совершенно правильно. Если бы все задерживались, то выросла бы чудовищная гора мертвых тел. Но минута на жизнь затем именно и давалась, чтоб каждый мог дойти до приемного круга. Там — падать. А дальше уже конвейеры, транспортеры, автоматика, не ваш дело. Вы только до круга, а поэтому, граждане, товарищи, господа, мадам месье, леди и джентльмены, пане и панове, не нарушайте, будьте сознательны, выполните ваш долг.
Толпа захватила и понесла меня, минута была на исходе, а до круга ещё далеко... ( в это момент я увидел тебя. Ох, черт возьми, как же поздно я тебя увидел!..).
Да, в это момент я её увидел, — и сразу понял, кто она.
Тихая толпа, плотная, текучая толпа, это уму непостижимо, как в такой толпе можно что-нибудь рассмотреть или кого-то встретить.
Потом У говорила, что с не было примерно то же. Это как в руках археолога соединяются две части разбитого амулета, и нет сомнения, что они составляют одно целое.
— Дьявол с ним, с и кругом, — закричал я, быстро проталкивая её вон из людского потока. — У нас секунд пятнадцать. Ещё можно успеть.

Она даже не отвечала, так спешила, и вот мы выбрались, тут ещё стояла голубая полотерная машина, оставшаяся от метро, мы хотели возле неё встать, но женщины издали закричали: мол, стиляги проклятые, плесень, зачем нарушаете, залился трелью милицейский свисток...
А ещё было секунды четыре, я из всех сил дернул У за руку, и мы прыгнули на эскалатор. Чудеса: он работал и шел вниз. По нему, оказывается, спускали вниз вещи — сумки, портфели, корзинки, словом всё, что оставалось от смертников.
Тут мы стали смотреть друг на друга, а мимо поплыли наклонные светлые стены туннеля.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я люблю тебя, — быстро-быстро сказал она, и если она этого не сказала, то, видимо, упала бы, потом что секунды истекли.
Но ей нужно был время, чтоб сказать. И это её спасло.
Понимаете, ведь оказывается, всё ЭТО — чистейшая, наглейшая, беспардоннейшая халтура! Доза работает, вы видите, что не все работает — и сами послушно валитесь. Это гипноз.
То, что случилось с нами, не было чудом — просто мы свернули в направлении, не предвиденное инженерами. И вы все, пожалуйста, знайте: НАДО НЕ ПОВЕРИТЬ. Все падают, а вы не падайте. Не верьте...





Тейч Файв


Наиболее распространенная степень ужаса наступает, когда у вас в душе уже не осталось живого места, вы видите, что вокруг только низость, ханжество, жестокость, садизм. Вы все понимаете и ничего не в силах сделать, кроме самоубийства.

Вторая степень ужаса — когда вам ломают кости, раздирают рот, бьют в пах, ломают ребра каблуками и вешают за половые органы или, взяв за ноги, разрывают пополам, как это делали солдаты советские с солдатами власовскими, когда те попадали к ним в плен.

Третья степень — вы продаете единственного друга, любимого человека, родную мать и при этом умоляете, чтобы никто об этом не узнал, за что готовы служить нижайше и тайно продавать всех отныне и навсегда.

Четвертая степень — от вашей личности не осталось ничего, вы, как робот, делаете и говорите все, что вам велят, подписываете любые протоколы, даете любые показания, вы больше не имеете ума и надежды.

Пятая степень ужаса — предстоит.
Ее приход возможен скоро. Не верится? Давайте встретимся, как предлагал бравый солдат Швейк, в шесть часов вечера после грядущей войны.


**************

Ссылка на тот самый журнал "Новый колокол", где был напечатан отрывок.
Читать со страницы 199 по 212.

Tags: книги, кузнецов анатолий, мои книги, свобода, фантастика и антиутопия, цитаты
Subscribe

Posts from This Journal “кузнецов анатолий” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments