жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Categories:

Д. Быков - "Один". Нарезки. Часть 5. О Дориане Грее и Урсуле Ле Гуин

Полный выпуск от 27 апреля 2016 года

Довольно любопытный цикл вопросов по «Дориану Грею» в связи со статьёй об Уайльде:

«Вонзив кинжал в свой портрет, Дориан убивает себя. Если бы он убил кого-то, что стало бы с портретом? Если бы сам Дориан или ещё кто-то убил бы его, что стало бы с портретом?»

Я думаю, он исчез бы. Портрет же реагирует очень прямо на всё, что с ним происходит. Когда он убивает Бэзила Холлуорда, у него появляется красное пятно на руке. Ну и так далее. Соответственно, думаю, что если бы и Дориана кто-то убил, портрет бы исчез так же, как исчезают эмбрионы после смерти предполагаемых странников в «Жуке в муравейнике».

«Из текста Уайльда ясно, что Дориан получил вечную молодость, но не бессмертие, хотя даже брат Сибилы не смог его убить. Или это всё-таки бессмертие?»

Понимаете, в чём штука? Это вопрос о том же самом, о чём предыдущий вопрос о Санине. Человек неуязвим, пока он… У него нет ахиллесовой пяты. Вот у Ахиллеса она была. У Зигфрида был этот кленовый листок (или листок не помню чего уж), который попал ему на спину и сделал ему уязвимым. Герой всегда уязвим, а Дориан неуязвим, Санин неуязвим. У них вообще гладкая поверхность, мрамор, у них нет не только совести, а у них и самосознание отсутствует. Поэтому — да, наверное, Дориана Грея нельзя убить. Он получил бессмертие, потому что у него нет совести. Совесть — это и есть то немногое, что нас ограничивает.

«Что означает фамилия Грей? Намёк ли это на серость? В случае Грея из «Алых парусов» нет того же намёка?»

Нет. Слушайте, во-первых, «gray» — конечно, это не только «серый», но это ещё, как вы помните из Шекспира, и звукоподражание мурлыканию. «Gr-r-ray!» — говорит Том из Бедлама, и непонятно, звукоподражание это или «серость». Мне-то представляется, что Грей — это просто по соображениям благозвучия выбрано. Хотя Дориан — конечно, абсолютно серое и стёртое лицо, серая и стёртая личность. Если бы не внешняя красота, то ничего там особого не было бы.



*********************************

«Куда уйти из Омеласа? Куда они все уходят? Когда вы будете готовы уйти, вы поймёте куда»,— кандидат психологических наук, кстати, Виктор (фамилию уж я не озвучиваю).

Видите ли, Виктор, во-первых, действительно, куда уйти из Омеласа — совершенно непринципиально; мир велик. Но, во-вторых, мне вспоминается моё интервью с Верой Хитиловой, постановщицей фильма «Турбаза «Волчья»,— фильма, который я очень люблю и который я пересматривал бесконечно. И вот я ей говорю: «Вера, какой прекрасный у вас финал, когда они едут на этом подъёмнике, и звучит мужской хор, и дети сбегают из этой страшной турбазы «Волчья», где инопланетяне пытались их натравить друг на друга». И Хитилова, глядя на меня из-за своих знаменитых чёрных очков, спрашивает: «А почему вы думаете, что они едут в какое-то хорошее место? Они просто едут на другую турбазу «Волчью», несколько большего размера». Это очень точная мысль.

Конечно, уйти из Омеласа можно только в другой Омелас, но важно, что вы уходите. Важно, что вы своим фактом ухода не соглашаетесь уже с тем, что ребёнок-олигофрен обгаженный сидит в этой комнате и продолжает собой уравновешивать благоденствие Омеласа. Кстати говоря, я думаю, что это лучший фантастический рассказ, написанный по-английски в XX веке. Весь Брэдбери, весь Азимов, весь Кларк не написали такого рассказа. Я думаю, что он, может быть, сравним только с самыми мощными русскоязычными или японскими текстами. Это просто лучшее, что по-английски в XX веке написано в жанре новеллы.




Upd. Добавлено 12.17 20

Из пояснений самого автора рассказа. Взято здесь

Урсула Ле Гуин

Уходящие из Омеласа

(вариации на тему из сочинений Уильяма Джемса)

Центральная идея публикуемого ниже психомифа — тема козла отпущения — отсылает нас прямиком к «Братьям Карамазовым» Достоевского, и несколько человек уже спрашивали меня с легким подозрением, как бы ожидая подвоха, почему я одалживаюсь именно у Уильяма Джемса. Ответ весьма банален — с тех самых пор, как мне минуло двадцать пять лет, я была совершенно не в силах перечитывать любимого некогда классика и попросту запамятовала о бесспорном его приоритете. Лишь наткнувшись на подобный же пассаж в «Нравственном философе и нравственной жизни» Джемса, я пережила подлинный шок узнавания. Вот как он звучит:

«Если допустить гипотетически, что нам предложено существовать в мире утопий досточтимых Фурье, Беллами и Морриса, где благополучие и счастье миллионов зиждутся единственно на том простейшем условии, что некая пропащая душа где-то на самом краю мироздания должна влачить одинокое существование в ужасных мучениях, о которых, невзирая на их удаленность и уникальность, тут же становится известно каждому, то, хотя от предоставленной нам утопии мы и не в силах отказаться, каким же звериным оскалом оборачивается к нам все наше блаженство, наше осознанное приятие подобной сделки с собственной совестью!»

Вряд ли вообще возможно лучше сформулировать дилемму американского самосознания. Достоевский был величайшим из художников и к тому же проповедником самых радикальных взглядов, но его преждевременный социальный порыв обернулся против него же самого, ввергнув в пучину реакционного насилия. Тогда как типичный американский джентльмен Джемс, кажущийся сегодня столь мягким, столь наивно интеллигентным, — взгляните, как часто употребляет он уничижительное местоимение «мы» («нас», «наше»), как бы скромно предполагая несомненное равенство с собой любого из своих читателей, — был, есть и навсегда останется носителем истинного философского радикализма. Сразу же вслед за пассажем о «пропащей душе» Джемс продолжает:

«Все высочайшие, все самые пронзительные идеалы — насквозь революционны. Они редко преподносятся нам в одежках из прошлого — куда как чаще под видом якобы убедительных воспоминаний о вероятном будущем, из которых обществу предстоит извлечь лишь очередной урок повиновения…»
Связь двух приведенных сентенций с публикуемым здесь рассказом, с фантастикой вообще, со всеми размышлениями о будущем — самая что ни на есть непосредственная. Идеалы как «воспоминания о будущем» — до чего же деликатное и в то же время весьма отрезвляющее замечание!

Естественно, я отнюдь не сидела перед открытым томиком Джемса, когда у меня родилось намерение изложить историю об этой самой «пропащей душе». Прямые замыкания в жизни сочинителя — крайняя редкость. Я уселась писать, потому что сама переживала тогда нечто подобное, не имея в голове ничего, кроме одного лишь слова «Омелас», которое позаимствовала с обычного дорожного указателя «Салем (Орегон)» — справа налево. А вам не доводилось разве читать таким образом дорожные указатели? ПОТС, ОНЖОРОТСО, ИТЕД, ОКСИЦНАРФ-НАС… Салем это шалом, это солям, это мир. Мелас. Омелас. Омелас. Ноmmе helas [Человек, увы (фр.). Произношение созвучно слову «омела'с».].

«Откуда вы черпаете свои сюжеты, миссис Ле Гуин?» Из полузабытого Достоевского да еще из прочитанных задом наперед дорожных указателей, разумеется. Откуда же еще?!

Tags: быков дмитрий, быков-один, уайльд оскар, урсула ле гуин, фантастика и антиутопия
Subscribe

Posts from This Journal “быков-один” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments