жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Власть отвратительна, как руки брадобрея...

Возвращаюсь к уже прочитанной книге Татьяны Толстой "Изюм". Недавно я упоминала ее, выкладывая стихотворение Пастернака, несколько строк из которого я нашла в этой книге. Толстая почему-то не всегда любит указывать в тексте авторство чужих стихотворных строк, а я, хоть и очень люблю стихи, не настолько, к стыду своему, подкована, чтобы сходу их узнавать. Поэтому я действовала по принципу: "цепляет-не цепляет". Если приведенные ею строки не цепляли, я читала их просто как продолжение текста. Если цепляли - мне хотелось установить их авторство и прочитать стихотворение целиком. Так вначале зацепил Пастернак. Потом Мандельштам. О нем и пойдет дальше речь.

В контексте чего-то (сейчас и не вспомню чего - книга прочиталась и забылась, в памяти остались только найденные благодаря ей стихи) автор процитировала две строки:


В Европе холодно. В Италии темно.
Власть отвратительна, как руки брадобрея.


Я не знала, чьи это строки. Но зацепили они тут же! И я тотчас отправилась искать их авторство. Кроме этого, я еще надеялась, что найду какие-то пояснения ко второй строке - мне было интересно, чем же, с точки зрения автора, так отвратительны руки брадобрея?

Однозначного ответа я не нашла, но кое-какие вырианты и мысли мне понравились и я их приведу здесь.

Но вначале сами стихи.



***

В Европе холодно. В Италии темно.
Власть отвратительна, как руки брадобрея.
О, если б распахнуть, да как нельзя скорее,
На Адриатику широкое окно.

Над розой мускусной жужжание пчелы,
В степи полуденной — кузнечик мускулистый.
Крылатой лошади подковы тяжелы,
Часы песочные желты и золотисты.

На языке цикад пленительная смесь
Из грусти пушкинской и средиземной спеси,
Как плющ назойливый, цепляющийся весь,
Он мужественно врёт, с Орландом куролеся.

Часы песочные желты и золотисты,
В степи полуденной кузнечик мускулистый —
И прямо на луну влетает враль плечистый...
Любезный Ариост, посольская лиса,

Цветущий папоротник, парусник, столетник,
Ты слушал на луне овсянок голоса,
А при дворе у рыб — учёный был советник.
О, город ящериц, в котором нет души, —

От ведьмы и судьи таких сынов рожала
Феррара чёрствая и на цепи держала,
И солнце рыжего ума взошло в глуши.
Мы удивляемся лавчонке мясника,

Под сеткой синих мух уснувшему дитяти,
Ягнёнку на дворе, монаху на осляти,
Солдатам герцога, юродивым слегка
От винопития, чумы и чеснока, —
И свежей, как заря, удивлены утрате...

Май 1933, июль 1935

Осип Мандельштам


*********************************************


А это два комментария с пояснениями:


Sergey Lebedev
журналист, критик

Это, с одной стороны, намек на двусмысленность доброты власти, с другой - прямая аналогия с известным способом бритья. Раньше брили [опасной бритвой] «с огурцом» или без: за отдельную плату клиенту давали огурец, который он держал за щекой, а если нет, то цирюльник (брадобрей) просто натягивал щеку изнутри пальцами, т. е. засовывал руку в рот. Противно, а терпеть приходилось.


Пишет rift (riftsh)

Здесь мы подходим к очевиднейшему на мой взгляд литературному источнику фразы, который загадочнейшим для меня образом нигде и никем не упоминался (почему "загадочнейшим" - чуть позже). Самым, пожалуй, хрестоматийным примером правителя, которому власть была поистине отвратительна, является сиракузский тиран Дионисий Старший. Вот уж кто не получал от своей неограниченной власти никакого удовольствия! Дионисий боялся своих жен, своих детей, своих друзей, своих слуг, своих рабов - короче, он боялся всех. Приходившие к нему гости должны были снимать в "буферной" комнате всю свою одежду и надевать хозяйскую, чтобы не пронести скрытое оружие (этот изобретенный Дионисием подход широко применяется для других целей и сегодня на высокочистых, высокогрязных и высокосекретных производствах). Перед тем как он входил в окруженные рвами с водой спальни своих жен, слуги обыскивали эти спальни и самих жен на предмет орудий убийства.

Имя самого Дионисия может быть и не на слуху, у тех, кто давно не перечитывал античную историю, но зато каждый минимально грамотный человек хорошо знает имя его приятеля, который как-то неосторожно поделился с Дионисием своим восхищением прелестями обладания властью. Дионисий посадил этого приятеля на трон, и там ему оказывали всяческие почести, но прямо над троном на одиноком конском волосе висел большой и острый меч.

Грустная жизнь Дионисия была описана многократно, здесь нас интересует описание, которое Марк Туллий Цицерон включил в один из самых знаменитых своих трактатов "Тускуланские беседы". Парикмахер Дионисия как-то похвастался друзьям, что регулярно держит бритву у горла царя. Дионисий узнал об этом, и брадобрей был немедленно казнен. Но бриться-то надо было, и Дионисий обучил этому искусству своих маленьких дочерей (когда девочки подросли, он и им перестал доверять).



******************************************


Для меня лично читать Мандельштама совсем не просто. Есть несколько любимых вещей у него, но в массе своей его стихи для меня очень сложны, потому что невероятно насыщены. Читая их, я могу только восхищаться образованностью и эрудированноостью автора: концентрация используемых им различных исторических имен, событий, параллелей, ассоциаций и аллюзий просто зашкаливает!

Мне стало интересно, а что думает о Мандельштаме и его поэзии Дмитрий Быков. И я нашла его небольшую лекцию в рамках его полуночной радиопередачи "Один". Приведу здесь краткий отрывок из нее, а в конце дам ссылку на всю расшифровку радиопередачи.


******************************************


БЫКОВ О МАНДЕЛЬШТАМЕ


Люди жизнь тратят на то, чтобы разобраться в каком-нибудь одном мандельштамовском восьмистишии — но, ещё раз говорю, не потому что это так трудно, а потому что это так быстро, потому что так много вложено, такой широкий ассоциативный ряд.

Понимаете, я не могу воздержаться от того, чтобы не прочесть лучшее, на мой взгляд, одно из лучших стихотворений в русской поэзии, даже не особенно его комментируя. Если бы в русской поэзии XX века ничего не было, кроме вот этого стихотворения и «Рождественской звезды» Пастернака, я думаю, всё было бы оправдано, очень многое было бы оправдано — конечно, не в социальном смысле, а просто все остальные современники могли бы ничего не делать.


Золотистого мёда струя из бутылки текла
Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
— Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела.

Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни
Сторожа и собаки, — идёшь, никого не заметишь.
Как тяжёлые бочки, спокойные катятся дни.
Далеко в шалаше голоса — не поймёшь, не ответишь.

После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,
Как ресницы, на окнах опущены тёмные шторы.
Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.

Я сказал: виноград, как старинная битва, живёт,
Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке;
В каменистой Тавриде наука Эллады — и вот
Золотых десятин благородные, ржавые грядки.

Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина,
Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, —
Не Елена — другая, — как долго она вышивала?

Золотое руно, где же ты, золотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжёлые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный.


Невозможно объяснить, почему это так хорошо! Невозможно объяснить, почему горло перехватывает, хотя, надо вам сказать, тут ничего трагического в этих стихах нет. Ну, если знать, конечно, что это Крым первых послереволюционных дней, это Крым, зависший в межвременьи. Даже если знать это и представлять себе всё, что потом там будет, всё равно чувства трагедии не возникает, а наоборот — есть чувство какого-то выпадения из времени и попадания в Элладу, в какой-то счастливый божественный мир, который существует независимо от внешних обстоятельств; в мир, в котором «виноград до сих пор, как старинная битва, живёт», и в нём «курчавые всадники бьются в кудрявом порядке». Но при всём при этом упоение кроткой, почти античной бедностью («Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала»), аскетической жизнью («Мы совсем не скучаем»). Ясно, что судьба занесла в бегство, и это тоже попытка выпасть из истории. «Золотых десятин благородные, ржавые грядки» — вот это сочетание внутреннего тайного золота и внешней ржавчины, точно так же, как скудного быта и его содержания.

Это только очень приблизительный, очень робкий перечень тем, на которых стоит это стихотворение, потому что в основном, конечно, это замечательная торжественная мелодия. Обратите внимание, что каждая строфа отдельно. Как говорил когда-то о Мандельштаме Шкловский: «Каждая строка отдельно». Действительно стихи Мандельштама отличаются такой насыщенностью, что каждое двустишье можно было бы растянуть в отдельную поэму. И он вскользь бросает свои замечания. Страшная плотность речи!

Но при всём при этом, конечно, главное — это необычайно высокое гармоническое звучание, это уверенность в изначальной гармонии мира, которая есть у Мандельштама всегда, даже в хаотических, безумных воронежских стихах, в которых действительно мир срывается, летит в бездну, ничто не остаётся на месте. Но мы потому и ощущаем этот хаос, что изначально Мандельштам — поэт классической благодарной гармонии, гармонии с миром, понимания и приятия его.
Нельзя не сказать несколько слов о том, почему Мандельштам оказался в России самым популярным и самым элитарным поэтом. Конечно, не только потому, что он написал гениальные стихи «Мы живём, под собою не чуя страны». Даже цитировать сейчас уже страшно:

А где хватит на полразговорца,
Там помянут кремлёвского горца.

Это звучит сегодня уже так, что страшно просто тиражировать. Но Мандельштам здесь силён, конечно, не этим.

Мандельштам в 1933 году сказал Ахматовой: «Поэзия сегодня должна быть гражданской». Вдумайтесь! Тот самый Мандельштам, который сказал когда-то: «Поэзия никому ничего не должна», — вдруг в 1933 году говорит: «Поэзия должны быть гражданской». Почему именно Мандельштам — эстет, поэт утончённый, чрезвычайно сложный, владеющий опять-таки огромным полем культурных ассоциаций, свободно вплетающий в стихи и газетную цитату, и Леконта де Лиля, и множество своих современников, — каким образом Мандельштам стал таким народным? Ответ на этот вопрос довольно парадоксальный.

Дело в том, что пресловутая трусость Мандельштама (она ничего общего не имеет, конечно, с реальной трусостью) — это обострённая чувствительность.... Это сверхчувствительность поэта, которая была у Маяковского, Ахматовой, Пастернака. Конечно, Мандельштам чувствовал всё то, о чём другие боялись даже подумать. Мандельштам это формулировал. Поэтому его вечный трепет невротика, его постоянный страх, его ощущение великих перемен — именно это позволило ему написать «Четвёртую прозу», именно это позволило ему в самом начале, в первый год ужасного десятилетия, 30-х годов, сказать, что «страх стучит на машинках», страх заставляет всех прорываться в какую-то чудовищную необъяснимую жестокость. .....вот это ощущение страшной жестокости и страшного постоянного взаимного преследования.

Разумеется, Мандельштам здесь угадал то, о чём другие боялись и думать. Пока они себе внушали, что, может быть, до самого-то страшного не дойдёт, и «жить стало лучше, жить стало веселее», он первым своей гениальной интуицией физически почувствовал, что наступает время кошмара, время сплошного и мрачного террора, и что сопровождаться этот террор будет сначала, конечно, тщательно организованной деградаций.

 У Пинчона в моём любимом романе «Against the Day» есть такая сцена путешествия во времени, где герои, когда путешествуют сквозь время, слышат мощный трубный рёв, в котором уже чуть-чуть — и можно будет различать голоса, но всё ещё их не слышно; и страшный запах экскрементов и рвоты. Вот это путешествие сквозь историю. Это убедительно и здорово сделано. А вот у Мандельштама, когда он путешествует сквозь историю, слышен только звон скрипки и запах хмеля:

И вальс из гроба в колыбель
Переливающей, как хмель
Играй же на разрыв аорты
С кошачьей головой во рту,
Три чорта было — ты четвёртый,
Последний чудный чорт в цвету.

Почему три чёрта? Это знаменитый мультфильм «Четыре чёрта», в 1913 году вышедший, где пьяница вытряхивает чертей из бутылки. И последний чертёнок, которого он вытряхивает — скрипач. И этот скрипач ему играет песенку. Вот отсюда собственно и идёт эта ассоциация Мандельштама. Всё просто, всё из мультяшки. Но то, что Мандельштам слышит скрип, то, что его обоняет вот этот хмельной запах там, где все остальные уже видят только распад и ужас, — это величайшее жизнеутверждение! И поэтому Мандельштам — это для меня вечное торжество человеческого духа.


https://echo.msk.ru/programs/odin/1697726-echo/
Tags: быков дмитрий, интересно, книги, мандельштам осип, мои комментарии, стихи, толстая татьяна, чужие комментарии
Subscribe

Posts from This Journal “мандельштам осип” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments