жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Category:

Мои книги. Рэй Брэдбери - 451 по Фаренгейту

3113297454_e285db35be


-- Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек.


-- Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например - не читать их.


-- Если проблема стала чересчур обременительной - в печку ее.


-- Мне нужно поговорить, а слушать меня некому. Я не могу говорить со стенами, они кричат на меня. Я не могу говорить с женой, она слушает только стены.


-- Крутите человеческий разум в бешеном вихре, быстрей, быстрей! — руками издателей, предпринимателей, радиовещателей, так, чтобы центробежная сила вышвырнула вон все лишние, ненужные бесполезные мысли!..


-- Иногда я подслушиваю разговоры в метро. Или у фонтанчиков с содовой водой. И знаете что?
– Что?
– Люди ни о чем не говорят.
– Ну как это может быть!
– Да-да. Ни о чем. Сыплют названиями – марки автомобилей, моды, плавательные бассейны и ко всему прибавляют: «Как шикарно!» Все они твердят одно и то же. Как трещотки. А ведь в кафе включают ящики анекдотов и слушают все те же старые остроты или включают музыкальную стену и смотрят, как по ней бегут цветные узоры, но ведь все это совершенно беспредметно, так – переливы красок.


-- Прежде всего работа, а после работы развлечения, а кругом сколько угодно, на каждом шагу, наслаждайтесь! Так зачем же учиться чему-нибудь, кроме умения включать рубильники, завинчивать гайки, пригонять болты?


-- Человек не терпит того, что выходит за рамки обычного. Вспомните-ка, в школе в одном классе с вами был, наверное, какой-нибудь особо одаренный малыш? Он лучше всех читал вслух и чаще всего отвечал на уроках, а другие сидели, как истуканы и ненавидели его от всего сердца. И кого же вы колотили и всячески истязали после уроков, как не того мальчишку?
Мы все должны быть одинаковыми. Не свободными и равными от рождения, как сказано в конституции, а просто мы все должны стать одинаковыми. Пусть люди станут похожи друг на друга как две капли воды, тогда все будут счастливы, ибо не будет великанов, рядом с которыми другие почувствуют свое ничтожество.


-- Теперь вам понятно… почему книги вызывают такую ненависть, почему их так боятся? Они показывают нам поры на лице жизни. Тем, кто ищет только покоя, хотелось бы видеть перед собой восковые лица, без пор и волос, без выражения.


-- Не потому ли мы так богаты, что весь остальной мир беден и нам дела нет до этого?


-- Шире открой глаза, живи так жадно, как будто через десять секунд умрёшь. Старайся увидеть мир. Он прекрасней любой мечты, созданной на фабрике и оплаченной деньгами. Не проси гарантий, не ищи покоя — такого зверя нет на свете. А если есть, так он сродни обезьяне-ленивцу, которая день-деньской висит на дереве головою вниз и всю свою жизнь проводит в спячке.
К чёрту!… Тряхни посильнее дерево, пусть эта ленивая скотина треснется задницей об землю!


-- Хорошие писатели тесно соприкасаются с жизнью. Посредственные – лишь поверхностно скользят по ней. А плохие насилуют ее и оставляют растерзанную на съедение мухам.


-- В ту ночь, когда он умер, мир обеднел на десять миллионов прекрасных поступков.


-- Не важно, что именно ты делаешь, важно, чтобы всё, к чему ты прикасаешься, меняло форму, становилось не таким, как раньше, чтобы в нём оставалась частица тебя самого. В этом разница между человеком, просто стригущим траву на лужайке, и настоящим садовником. Первый пройдет, и его как не бывало, но садовник будет жить не одно поколение.


-- Нет, мне не все равно. Мне до такой степени не все равно, что я прямо болен от этого.


-- Постарайтесь представить себе человека девятнадцатого столетия — собаки, лошади, экипажи — медленный темп жизни. Затем двадцатый век. Темп ускоряется. Книги уменьшаются в объеме. Сокращенное издание. Пересказ. Экстракт. Не размазывать! Скорее к развязке!
— Скорее к развязке, — кивнула головой Милдред.
— Произведения классиков сокращаются до пятнадцатиминутной радиопередачи. Потом еще больше: одна колонка текста, которую можно пробежать за две минуты, потом еще: десять — двадцать строк для энциклопедического словаря. Я, конечно, преувеличиваю. Словари существовали для справок. Но немало было людей, чье знакомство с «Гамлетом» — вы, Монтэг, конечно, хорошо знаете это название, а для вас, миссис Монтэг, это, наверно, так только, смутно знакомый звук, — так вот, немало было людей, чье знакомство с «Гамлетом» ограничивалось одной страничкой краткого пересказа в сборнике, который хвастливо заявлял: «Наконец-то вы можете прочитать всех классиков! Не отставайте от своих соседей».
Понимаете? Из детской прямо в колледж, а потом обратно в детскую. Вот вам интеллектуальный стандарт, господствовавший последние пять или более столетий.


-- Если не хочешь, чтобы человек расстраивался из-за политики, не давай ему возможности видеть обе стороны вопроса. Пусть видит только одну, а еще лучше - ни одной. Пусть забудет, что есть на свете такая вещь, как война. Если правительство плохо, ни черта не понимает, душит народ налогами,- это все-таки лучше, чем если народ волнуется.


-- Спокойствие, Монтэг, превыше всего! Устраивайте разные конкурсы, например: кто лучше помнит слова популярных песенок, кто может назвать все главные города штатов или кто знает, сколько собрали зерна в штате Айова в прошлом году. Набивайте людям головы цифрами, начиняйте их безобидными фактами, пока их не затошнит,- ничего, зато им будет казаться, что они очень образованные. У них даже будет впечатление, что они мыслят, что они движутся вперед, хоть на самом деле они стоят на месте. И люди будут счастливы, ибо "факты", которыми они напичканы, это нечто неизменное. Но не давайте им такой скользкой материи, как философия или социология. Не дай бог, если они начнут строить выводы и обобщения. Ибо это ведет к меланхолии!


-- Человек, умеющий разобрать и собрать телевизорную стену, - а в наши дни большинство это умеет,- куда счастливее человека, пытающегося измерить и исчислить вселенную, ибо нельзя ее ни измерить, ни исчислить, не ощутив при этом, как сам ты ничтожен и одинок. Я знаю, я пробовал! Нет, к черту! Подавайте нам увеселения, вечеринки, акробатов и фокусников, отчаянные трюки, реактивные автомобили, мотоциклы-геликоптеры, порнографию и наркотики. Побольше такого, что вызывает простейшие автоматические рефлексы! Если драма бессодержательна, фильм пустой, а комедия бездарна, дайте мне дозу возбуждающего - ударьте по нервам оглушительной музыкой! И мне будет казаться, что я реагирую на пьесу, тогда как это всего-навсего механическая реакция на звуковолны. Но мне-то все равно.


-- Как можно больше спорта, игр, увеселений, пусть человек всегда будет в толпе, тогда ему не надо думать. Организуйте же, организуйте все новые и новые виды спорта, сверхорганизуйте сверхспорт! Больше книг с картинками. Больше фильмов. А пищи для ума все меньше. В результате неудовлетворенность. Какое-то беспокойство. Дороги запружены людьми, все стремятся куда-то, все равно куда.


-- Мы хотим быть счастливыми, говорят люди. Ну и разве они не получили то, чего хотели? Разве мы не держим их в вечном движении, не предоставляем им возможности развлекаться? Ведь человек только для того и существует. Для удовольствий, для острых ощущений. И согласитесь, что наша культура щедро предоставляет ему такую возможность.


-- И карлик, взобравшись на плечи великана, видит дальше его.


-- Свободного времени у нас достаточно. Но есть ли у нас время подумать? На что вы тратите своё свободное время? Либо вы мчитесь в машине со скоростью ста миль в час, так что ни о чём уж другом нельзя думать, кроме угрожающей вам опасности, либо вы убиваете время, играя в какую-нибудь игру, либо вы сидите в комнате с телевизором, а с ним уж, знаете ли, не поспоришь. Почему? Да потому, что эти изображения на стенах — это «реальность». Вот они перед вами, они зримы, они объемны, и они говорят вам, что вы должны думать, они вколачивают это вам в голову. Ну вам и начинает казаться, что это правильно — то, что они говорят. Вы начинаете верить, что это правильно. Вас так стремительно приводят к заданным выводам, что ваш разум не успевает возмутиться и воскликнуть: «Да ведь это чистейший вздор!».
[Эта среда] мнёт вас, как глину, и формирует вас по своему желанию. Она такая же реальная, как мир. Она становится истиной, она есть истина.


-- Он плакал не оттого, что Милдред может умереть, а оттого, что смерть ее уже не может вызвать у него слез.


-- Да, если бы можно было заменить также и плоть ее, и мозг, и память! Если бы можно было самую душу ее отдать в чистку, чтобы ее там разобрали на части, вывернули карманы, отпарили, разгладили, а утром принесли обратно… Если бы можно!..


-- Не требуйте гарантий. И не ждите спасения от чего-то одного — от человека, или машины, или библиотеки. Сами создавайте то, что может спасти мир, — и если утонете по дороге, так хоть будете знать, что плыли к берегу.


-- Ведь книги существуют для того, чтобы напоминать нам, какие мы дураки и упрямые ослы. Они как преторианская стража Цезаря, которая нашёптывала ему во время триумфа: «Помни, Цезарь, что и ты смертен». Большинство из нас не может всюду побывать, со всеми поговорить, посетить все города мира. У нас нет ни времени, ни денег, ни такого количества друзей. Всё, что вы ищете, существует в мире, но простой человек разве только одну сотую может увидеть своими глазами, а остальные девяносто девять процентов он познаёт через книгу.


-- Ее интересовало не то, как делается что-нибудь, а для чего и почему. А подобная любознательность опасна. Начни только спрашивать почему да зачем, и если вовремя не остановиться, то конец может быть очень печальный.


-- Они подошли к её дому. Все окна были ярко освещены.
— Что здесь происходит? — Монтэгу никогда ещё не приходилось видеть такое освещение в жилом доме.
— Да ничего. Просто мама, отец и дядя сидят вместе и разговаривают. Сейчас это редкость, всё равно как ходить пешком. Говорила я вам, что дядю ещё раз арестовали? Да, за то, что он шёл пешком. О, мы очень странные люди.


-- Людей нельзя силком заставить слушать. Они должны сами понять, сами должны задуматься над тем, почему так вышло, почему мир взорвался у них под ногами.


-- Этот огонь ничего не сжигал - он согревал. ... Он и не знал, что огонь может быть таким.



*************************************************************************

Ниже - понравившийся мне один из множества интернет-комментариев,
посвященных этой замечательной книге...



Все описанное в романе страшно. Потому что все это правда. Потому что мы уверенной поступью идем именно к такому развитию событий.

Сейчас мы находимся в стадии утопания в информационном мусоре. Включите телевизор или выйдите в интернет. Что вы увидите? Топ-50 знаменитостей с самыми выбритыми подмышками; позвоните нам, назовите слово «Гибралтар» и получите 100500 рублей; Бритни Спирс набрала пол-кило; сумасшедшая распродажа презервативов и прокладок в Меге; Ванга предсказывает, что в 2012 произойдет восстание динозавров; нажмите на картинку и узнайте имя будущего мужа/увеличьте сиськи/исцелите рак…

А какой в этом смысл? Да никакого. И никто не ищет даже. Нам красоту заменил гламур, нам общение заменил Вконтакте, нам реальные ощущения заменили 3D-фильмы и видеоигры. Оглянитесь вокруг, присмотритесь получше к привычкам своих знакомых. Многие из них готовы выйти из интернета или выключить телевизор, ради того, чтобы прочесть книгу – пусть даже не какой-то фундаментальный труд, а хотя бы что-то легкое? Ну да, конечно, только фоточки друзей прокомментирую, видяшечки с котятками посмотрю, морковку в «Фермере» посажу, и пойду читать, разуме-е-е-ется.

И ведь это только начало. Следующая стадия – переход к тому постиндустриальному обществу, который описал Брэдбери:

Крутите человеческий разум в бешеном вихре, быстрей, быстрей! - руками издателей, предпринимателей, радиовещателей, так, чтобы центробежная сила вышвырнула вон все лишние, ненужные бесполезные мысли!..

Да вот только у нас источники этой центробежной силы поинтереснее и поразнообразнее, чем в романе, а значит, и разум сохранить будет сложнее. Добро пожаловать в будущее, господа.

Рецензия DarSergevna



Эссе на тему:«Будущее Рэя Брэдбери. Год 2012″, занявшее 2 место на конкурсе, проводимом на сайте Knigozavr.ru


Александр Воронов “Пиши вдоль”




Множество важнейших вопросов рождает в читателе «451 градус по Фаренгейту», и самый первый из них – а когда, собственно, Брэдбери последний раз был в библиотеке? Человеку непросто сохранять пиетет к явлению, с которым он знаком интимно, и, видит Бог, брэдбериевское глубокое уважение к книге, как к синониму высокой деятельности человеческого духа пристало скорее не профессиональному писателю и заядлому читателю, а кому-то, знакомому с книгой скорее понаслышке, скажем, министру культуры. Послушать Брэдбери, так библиотека – это место, где Платон скачет на Шекспире и Свифтом погоняет. Любой же практикующий читатель прекрасно знает, что во всякой публичной библиотеке на одного автора такого произведения, как «Гамлет» приходится от пятидесяти шести до восьмидесяти двух таких, как автор того, что вы сейчас читаете, то есть людей, которым от письменных высказываний по каким-либо вопросам стоило бы категорически воздержаться.

В брэдбериевской антиутопии огонь пожирает драгоценную бумагу. То, что в реальной жизни её захлестывает и погребает под собою бумага никчемная, жалкая и пустопорожняя, писатель предпочитает умалчивать. Возможно, он полагает, что если из этой ревущей типографской Ниагары изредка спасается какой-нибудь полузахлебнувшийся Шекспир, то оно того стоило; возможно, так и есть, но это не повод Ниагары не замечать. Смешно предполагать, что некий благосклонный именно к литературе случай выхватил из макулатурного забвения и сохранил все, достойное сохранения. На одного известного нам Шекспира приходится сложно сказать сколько Шекспиров незамеченных, непрочитанных и неопознанных, навсегда для нас погибших, и погибли они отнюдь не от огня. Видит Бог, разумно и просвещенно разведенный огонь мог бы стать лучшим их другом.

К чему мы клоним речь свою, спросит нас возмущенный брэдбериевед, и мы ответим брэдбериеведу следующим образом. «451 градус по Фаренгейту» изначально выстроен на неверном фундаменте. Книга сама по себе не есть, как можно сгоряча заключить из повести, продукт высокого человеческого духа и мысли. Книга есть продукт человеческого духа и мысли вообще, и буквы не расползаются, как тараканы, а точно так же собираются в слова и строки у негодяя, зануды и идиота, как и у наилучших из нас. Брэдбери упорно игнорирует простую и ясную, способную быть выраженной в трех словах мысль: книги пишут все. На некоторой стадии развития человеческого интеллекта это становится его естественным и необходимым свойством. Люди по природе своей должны общаться и обмениваться информацией, а письменный текст – один из её источников, в достаточной степени соответствующий структуре человеческого мышления и речи, и во многих случаях незаменимый. В хрестоматийном, сразу вспоминающемся над страницами повести примере Третьего Рейха не только сжигали на площадях Гете и Шиллера. Там еще и прекрасным подарком, скажем, к бракосочетанию считалось богато оформленное издание «Майн Кампф». Брэдбери же доходит до того, что в своем вымышленном мире уничтожает не только поэзию или беллетристику, что само по себе уже перебор, но даже и научную литературу. Где-то в тексте чьими-то устами он оговаривается, что, мол, наука, выродилась в пустую болтовню. Честное слово, лучше бы он теми же устами промолчал. Хотелось бы посмотреть, каким образом в подобном обществе можно было сохранить и развить науку и технологии до такой степени, чтобы они способны были создать пресловутого механического пса. Конечно, «451 градус по Фаренгейту» – это фантастика, но фантастичен в повести как раз этот самый пес, то есть деталь. Главный же посыл книги не фантастичен, он надуман. Неудивительно, что Брэдбери почти сразу же и поскальзывается на им же самим уложенной мостовой, и уже совсем рядом с началом книги жена главного героя у себя дома спокойно читает сценарий телепостановки, то есть напечатанное драматическое художественное произведение, уж какое бы там по качеству оно ни было. Если кто-то видит в нем принципиальное отличие от книги, буду рад, если он эту основополагающую разницу разъяснит. Пожарники, коллеги Монтэга читают уставы пожарной службы и историю пожарного дела, и проблема тут не в частных брэдбериевских недосмотрах, проблема в том, что придуманный автором мир в принципе не способен существовать, если только его не низвести от бомбардировщиков и телевизорных комнат до мотыги и сохи, и никак иначе.

Он надуманности основного положения вся повесть лишается разумной основы, повисает ни на чем в воздухе, герои её начинают действовать в лабораторном вакууме со всеми вытекающими последствиями. Последствия эти просты: в происходящее не веришь. То есть, конечно, дураку понятно, что это какая-то такая притча, но если говорить уж совсем честно от первого лица множественного числа, мы лично предпочитаем притчу, созданную путем обобщения, а не упрощения. Уильям Голдинг, например, в своём «Чрезвычайном после» в отличие от Брэдбери ясно видел не только благодеяния, но и опасности книгопечатания. Противостояние высокодуховных читателей с невысоко духовными телезрителями – это не совсем то, что нам кажется глубокой интеллектуальной коллизией, нам приходилось читать книги, за которые автору нужно морду бить, и не всегда телевизором. Перейдя к единственному числу того же лица, я не стану скрывать, что есть в тексте одно место, которое лично мне нравится чрезвычайно, это конец первой части, где Монтэг с Милдред пытаются читать Свифта. Настолько удачной расширенной цитаты, настолько органичного соединения чужого прославленного текста с собственным я лично больше не припоминаю, хотя в голове у меня обрывков чужих текстов не меньше, чем в головах брэдбериевских брандмейстеров. Все сошлось в этих строках – и замысел самого Брэдбери, и огромная литературная и человеческая значимость «Путешествий Гулливера», и кажущаяся вздорность и бессмысленность приведенной из них цитаты. Ни одной секунды не утверждаю этого, но если кто скажет, что повесть целиком возникла из этого эпизода, то вся душа моя заноет от желания с этим согласиться. Но даже если это и так, моё мнение, что возникнуть она могла и гораздо лучше.

Если это плач по умирающей сложной душевной человеческой жизни вообще и её символу – чтению – в частности, то я как человек, выросший на книгах, не могу остаться к нему равнодушным, но и не могу отдаться ему со всей страстью, и по той же самой причине. Жизнь идет, технологии вместе с нею, они трясут в своем сите то, что некогда казалось единым, и оно казаться единым перестаёт. В театр когда-то за неимением кино и телевидения стекалась самая массовая и разношерстная публика. Теперь театралов катастрофически меньше, но зато это скорее любители именно театра в его стремящемся к чистой театральности виде. Точно так же и книга, сколько её ни хоронят, неизменно будет притягивать тех, кто интересуются вещами, способными именно в книге быть выраженными наиболее органичным образом. Беготня и стрельба, движение поездов и планет, извержение вулканов и половые акты намного нагляднее и явственней на экране, чем на странице, и если бывший читатель ради вышеназванного меняет книгу на кинозал, бывший читатель, как мне кажется, по крайней мере умнее того, кто его за подобную измену попрекает. Но для адекватной передачи человеческих мыслей и значительного числа чувств черные значки на белой бумаге по-прежнему остаются вещью зачастую незаменимой, и кого интересуют подобные материи, тот будет искать их именно там. И, поверьте, очень часто эти материи будут таковы, что поневоле пожалеешь о благословенных временах всеобщей неграмотности. Если толпа подобных искателей за последнее время кажется значительно поредевшей, я лично не уверен, что это не оптический обман зрения. Вполне вероятно, что их всегда столько и было, просто сейчас они визуально обособились. Говорят, зрительный образ убивает фантазию, а чтение развивает. Очень может быть и так, даже достаточно вероятно, но с другой стороны мне кажется, что поместить, скажем, вместо Джоконды на холст надпись «загадочно улыбающаяся тётка» тоже было бы неверным решением, какую бы бездну фантазии подобная надпись не возбудила. Как бы то ни было, есть одна святая истина, заключается она в том, что человеку разумному свойственно сохранять свои идеи, складывая буквы в слова. Даже сам брандмейстер Битти, кем бы он там ни прикидывался, уже фактически писатель, и будущее, описанное в «451 градусах по Фаренгейту» в его чистом и необоснованно крайнем виде вряд ли нам серьёзно угрожает. То ли дело будущее, описанное в «637 градусах…» – температуре, при которой горим и плавимся мы сами.



******************************************************



Случайно попала на этот сайт, где обнаружила проводимый летом этого года конкурс на лучшее эссе на данную тему. Конкурс был с призами: электронная книга, флешка, вэб-камера... С большим интересом прочитала все три эссе, занявших три первых места. Больше всех понравилось мне это эссе, гораздо больше того, которое заняло 1 место.

Вот такой комментарий я оставила на сайте:



Любопытная и неожиданная рецензия! С интересом прочитала!
Интерес был подогрет еще и тем, что я именно сегодня закончила читать эту книгу. А потому впечатления еще очень свежи.
Во многом солидарна с автором рецензии. Поскольку книгу эту я прочла не в 17 лет, а сейчас, когда мне уже за 40, то и воспринимаю ее более критично. И мне, как и автору рецензии, не хватило какой-то целостности, убедительности, логичности происходящего. Хотя, надо признать, многие мысли звучат очень актуально именно сегодня…

Что еще показалось любопытным, так это набор призов для победителей… Не книги, как было бы вполне логично и закономерно, имея в виду тематику для данного соревнования, а те самые электронные устройства: флэшки, вэб-камеры, гарнитуры…, избыток которых сам Бредбери считал большой проблемой…

И только в качестве поощрительного приза оказалась именно книга… Показательно и забавно!…


*********************************************************************

Интересные факты:


Название романа «451 градус по Фаренгейту» было выбрано потому, что, якобы, при этой температуре самовоспламеняется бумага (по сюжету романа правительство пытается изъять и сжечь у населения все книги). На самом деле бумага самовозгорается при температуре чуть выше 450 градусов по Цельсию. По признанию Брэдбери, ошибка была вызвана тем, что при выборе названия он консультировался со специалистом из пожарной службы, который и спутал температурные шкалы.

***

Люди — «живые книги», описанные в книге, существовали в Советском Союзе — в системе советских лагерей запрет на некоторые книги «не той направленности» привёл к тому что зэки заучивали те или иные произведения (стихи, Библия и пр.) наизусть, передавая в дальнейшем их содержание другим заключённым изустно.

***

Рэй Брэдбери в свое время «придумал» самый популярный формат наушников на сегодня — так называемые «капельки». В нашумевшей книге «451 градус по Фаренгейту» он писал: «В ушах у нее плотно вставлены миниатюрные „Ракушки“, крошечные, с наперсток, радиоприемники-втулки, и электронный океан звуков — музыка и голоса, музыка и голоса — волнами омывает берега ее бодрствующего мозга». Роман написал в 1950-м, сами понимаете какие в то время были наушники!


*********************************************************



Tags: брэдбери, интересно, книги, мои книги, мои комментарии, политика, свобода слова, фантастика и антиутопия, цитаты, чужие комментарии
Subscribe

Posts from This Journal “фантастика и антиутопия” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments