жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Categories:

Евгений Евтушенко. Лирика. Часть 1 ( 11 )

76086795_3419483_post1261355840


Тайна трубадура


Помимо той прекрасной дамы,
играющей надменно гаммы
на клавесинах во дворце,
есть у любого трубадура
от всех скрываемая дура,
но с обожаньем на лице.


Стыдится он ее немножко,
но у нее такая ножка,
что заменяет знатность, ум.
Порою дура некрасива,
но трогательно неспесива,
когда приходишь наобум.


Она юбчоночку снимает.
Боль трубадура понимает,
ему восторженно внимает,
все делает, что он велит,
Порою чуточку краснея...
И трубадур утешен. С нею
он - просто он, и тем велик.

1977



* * *

Качался старый дом, в хорал слагая скрипы,
И нас как отпевал, отскрипывал хорал.
Он чуял, дом-скрипун, что медленно и скрытно
В нем умирала ты и я в нем умирал.

"Постойте умирать!" - звучало в ржанье с луга,
в протяжном вое псов и сосенной волжбе,
но умирали мы навеки друг для друга,
а это все равно, что умирать вообще.

А как хотелось жить! По соснам дятел чокал
и бегал еж ручной в усадебных грибах,
и ночь плыла, как пес, косматый, мокрый, черный,
кувшинкою речной держа звезду в зубах.

Дышала мгла в окно малиною сырою,
А за спиной моей - всё видела спина! -
с платоновскою Фро, как с названной сестрою,
измученная мной, любимая спала.

Я думал о тупом несовершенстве браков,
о подлости всех нас, предателей, врунов:
ведь я тебя любил, как сорок тысяч братьев,
и так тебя губил, как столько же врагов.

Да, стала ты другой. Твой злой прищур нещаден,
Насмешки над людьми горьки и солоны.
Но кто же, как не мы, любимых превращаем
В таких, каких любить уже не в силах мы?

Какая же цена ораторскому жанру
Когда, расшвырян вдрызг по сценам и клише,
Я счастье дать хотел всему земному шару,
а дать его не смог одной живой душе?!

Да, умирали мы, но что-то нам мешало
Уверовать в твоё, моё небытиё.
Любовь еще была, любовь еще дышала
на зеркальце в руках у слабых уст её.

Качался старый дом, скрипел среди крапивы
И выдержку свою нам предлагал взаймы.
В нём умирали мы, но были еще живы.
Еще любили мы. А значит, были мы.

Когда-нибудь потом (не дай мне Бог, не дай мне!)
когда я разлюблю, когда и впрямь умру,
то будет плоть моя, ехидничая втайне,
"Ты жив!" - мне по ночам нашептывать в жару.

Но в суете страстей, печально-поздний умник,
внезапно я пойму, что голос плоти лжив,
И так себе скажу: "Я разлюбил. Я - умер.
Когда-то я любил. Когда-то был я жив".




***

Я разлюбил тебя... Банальная развязка.
Банальная, как жизнь, банальная, как смерть.
Я оборву струну жестокого романса,
гитару пополам — к чему ломать комедь!

Лишь не понять щенку — лохматому уродцу,
чего ты так мудришь, чего я так мудрю.
Его впущу к себе — он в дверь твою скребётся,
а впустишь ты его — скребётся в дверь мою.

Пожалуй, можно так с ума сойти, метаясь...
Сентиментальный пёс, ты попросту юнец.
Но не позволю я себе сентиментальность.
Как пытку продолжать — затягивать конец.

Сентиментальным быть не слабость — преступленье,
когда размякнешь вновь, наобещаешь вновь
и пробуешь, кряхтя, поставить представленье
с названием тупым «Спасённая любовь».

Спасать любовь пора уже в самом начале
от пылких «никогда!», от детских «навсегда!».
«Не надо обещать!» — нам поезда кричали,
«Не надо обещать!» — мычали провода.

Надломленность ветвей и неба задымлённость
предупреждали нас, зазнавшихся невежд,
что полный оптимизм — есть неосведомлённость,
что без больших надежд — надёжней для надежд.

Гуманней трезвым быть и трезво взвесить звенья,
допрежь чем их надеть, — таков закон вериг.
Не обещать небес, но дать хотя бы землю.
До гроба не сулить, но дать хотя бы миг.

Гуманней не твердить «люблю...», когда ты любишь.
Как тяжело потом из этих самых уст
услышать звук пустой, враньё, насмешку, грубость,
и ложно полный мир предстанет ложно пуст.

Не надо обещать... Любовь — неисполнимость.
Зачем же под обман вести, как под венец?
Виденье хорошо, пока не испарилось.
Гуманней не любить, когда потом — конец.

Скулит наш бедный пёс до умопомраченья,
то лапой в дверь мою, то в дверь твою скребя.
За то, что разлюбил, я не прошу прощенья.
Прости меня за то, что я любил тебя.

1966




***
А я, как видно, с памятью моею
Вовеки помириться не сумею…

Мы с ней давно схватились на ножах.
Столкнув меня на темную тропинку,
Свалив,
потом коленом в грудь нажав,
Она мне приставляет к горлу финку —
— Ты ведь любил!
Так что же сделал ты
С любовью,
Так пырнув ее под ребра?
— Я не хотел… —
А мне из темноты:
— Нечаянно?
Ха-ха...
Как это добро.
Я пощажу тебя —
ты не умрешь,
Но я войду в тебя,
как нож за нож.
С тобой
ножом в боку
я буду вместе
Всю жизнь твою —
вот памятью возмездье!


Мне о тебе не надо вспоминать,
ведь под моей рубашкой из нейлона,
торча из ребер,
дышит рукоять
в обмотке ленты изоляционной.




***

Не отдала ещё
всех моих писем
и не выбросила в хлам,
но отдаляешься,
как будто льдина, сразу, вдруг -
напополам.
Ты спишь безгрешнейше,
ты вроде рядом -
только руку протяни,
но эта трещина
скрежещет мертвенным крахмалом простыни.
Ты отдаляешься,
и страшно то, что потихоньку,
не спеша.
Ты отделяешься,
как от меня,
ещё не мертвого,
душа.
Ты отбираешь все -
и столько общих лет,
и наших двух детей.
Ты отдираешься
живою кожей
от живых моих костей.
Боль отдаления
кромсает,
зверствует.
На ребрах - кровь и слизь
вдоль отломления
двух душ,
которые почти уже срослись.
О, распроклятое
почти что непреодолимое "почти"!
Как
всё распятое
или почти уже распятое -
спасти?
Легко,
умеючи,-
словно пираньи, лишь скелет оставив дну,-
сожрали мелочи
неповторимую любовь еще одну.
Но пожирательство,
оно заразно,
словно черная чума,
и на предательство
любовь, что предана,
пошла уже сама.
И что-то воющее
в детей вцепляется,
не пряча в шерсть когтей.
Любовь -
чудовище,
что пожирает даже собственных детей.
За ресторанщину,
за пожирательство всех лучших твоих лет
я христианнейше
прошу - прости,
не пожирай меня в ответ.
Есть фраза пошлая:
у женщин прошлого, как говорится, нет.
Я - твоё прошлое,
и, значит, нет меня.
Я - собственный скелет.
Несу я с ужасом
свои останки во враждебную кровать.
Несуществующим
совсем не легче на земле существовать.
Моя любимая,
ты воскреси меня,
ребенка своего,
лепи,
лепи меня
из всех останков,
из себя,
из ничего.
Ты -
моё будущее,
моя мгновенная и вечная звезда.
Быть может, любящая,
но позабывшая, как любят...
Навсегда?


1984




***

Когда увижу над рекой две тени,
обнявшихся и вросших в тишину,
я им не позавидую в смятенье –
я улыбнусь печально и вздохну.


И я любил, и думал – это вечно –
в тумане простодушья своего,
и представлял себе чистосердечно
лишь нас вдвоём, и больше никого.


В незнании властительная прелесть.
На чёрта мне моих познаний чушь
и вся так называемая зрелость
ума, –
когда в ней места нет для чувств?!


И, медленно сливаясь, правы тени
в непреходящей прелести минут,
а я, как дом, где бродят привиденья,
но если бродят, – значит, в нём живут.


Над памятью, как нищий над сумою,
я выскребаю крохи во хмелю,
но эти крохи всё-таки со мною,
и я опять надеюсь и люблю.


К любви напрасно жизнь высокомерна.
Недолог век у ложной злобы дней,
но доброта мгновения бессмертна,
и лишь мгновенья вечности умней.


Любовь, исчезнув даже, бесконечна,
она бессмертней всех на свете слав.
И я любил и думал – это вечно,
и оказалось – был в ошибке прав.

1975




***

Смеялись люди за стеной,
а я глядел на эту стену
с душой, как с девочкой больной
в руках, пустевших постепенно.

Смеялись люди за стеной.
Они как будто издевались.
Они смеялись надо мной,
и как бессовестно смеялись!

На самом деле там, в гостях,
устав кружиться по паркету,
они смеялись просто так,—
не надо мной и не над кем-то.

Смеялись люди за стеной,
себя вином подогревали,
и обо мне с моей больной,
смеясь, и не подозревали.

Смеялись люди... Сколько раз
я тоже, тоже так смеялся,
а за стеною кто-то гас
и с этим горестно смирялся!

И думал он, бедой гоним
и ей почти уже сдаваясь,
что это я смеюсь над ним
и, может, даже издеваюсь.

Да, так устроен шар земной,
и так устроен будет вечно:
рыдает кто-то за стеной,
когда смеемся мы беспечно.

Но так устроен мир земной
и тем вовек неувядаем:
смеется кто-то за стеной,
когда мы чуть ли не рыдаем.

И не прими на душу грех,
когда ты мрачный и разбитый,
там, за стеною, чей-то смех
сочесть завистливо обидой.

Как равновесье — бытие.
В нем зависть — самооскорбленье.
Ведь за несчастие твое
чужое счастье — искупленье.

Желай, чтоб в час последний твой,
когда замрут глаза, смыкаясь,
смеялись люди за стеной,
смеялись, все-таки смеялись!

1963






***
Не в первый раз и не в последний раз
страдаешь ты... Уймись, займись трудами,
и ты поверь - не лучше прочих рабств
быть в рабстве и у собственных страданий.


Не в первый раз и не в последний раз
ты так несправедливо был обижен.
Но что ты в саможалости погряз?
Ведь только унижающий - унижен.


Безнравственно страданье напоказ -
на это наложи запрет строжайший.
Не в первый раз и не в последний раз
страдаешь ты... Так что же ты страдаешь?

1976




Стеклянный господин


Интересная судьба у этой песни. Я услышала ее несколько лет назад, будучи на творческом вечере Евгения Евтушенко, который проходил в Нью Йорке.
Музыка была уже написана - это был знаменитый вальс Андрея Петрова из кинофильма "Берегись автомобиля!"
И Евтушенко попросили написать к ним стихи, по-моему, к юбилею Петрова. Он написал и назвал стихотворение "Стеклянный господин".
На этом творческом вечере эту песню просто превосходно исполнил певец, работающий, как я потом узнала, в ресторане "Русский самовар", который был создан Иосифом Бродским на деньги, полученные от Нобелевской премии. Его исполнение - а он не просто играл на рояле и пел, он прожил на сцене эту песню! - меня тогда просто потрясло!

На этом видео эту песню исполняют Татьяна и Сергей Никитины. Исполняют хорошо, хотя впечатляют меньше.
А стихи гениальные - как и многое у Евтушенко!



***
Жил был одинокий господин.
Он был очень странный
Тем, что был стеклянный...
Динь, динь, динь...
Он
в звон,
как в доспехи, был одет.
Счастлив или мрачен –
весь он был прозрачен –
был поэт.

«Он – трус!» – так над ним смеялась шваль.
Но просто жаль об эту шваль
разбить хрусталь.
Матюгами, утюгами
и смазными сапогами
все швыряли и орали,
и раздался вдруг печальный
хруст серебряный, прощальный,
хруст, хруст, хруст...

Где тот
одинокий господин?
В гробе деревянном,
вовсе не стеклянном
он один.
Он
звон
спрятал там, где нет ни зги.
Лучше быть убитым, чем живым разбитым
вдребезги.

Тот, кто с хрустальной душой,
тот наказан расплатой большой.
Остаются лишь крошки стекла.
Жизнь прошла.

«Нет, есть другой ответ:
Будет много лет
жить душа хрустальная…» –
шепчет хрустальная даль,
подпевает разбитый хрусталь,
повторяет звенящая синь:
«Динь. Динь. Динь…»

Жил-был стеклянный господин...







***

В истории бессвязность мнима.
Когда ее перелистнешь,
есть множество падений Рима
и вавилонских башен тож.

Пизанской башней будь. Порадуй
тем, что вот-вот, вот-вот, вот-вот,
но все же главное – не падай,
вдруг интерес к тебе падет.

Христом не стал? Не стань подобным
Иуде… Руки предъяви,
что не в крови, а падай добрым,
и никого не придави.

Апрель 2014




***
Я люблю тебя больше природы,
Ибо ты как природа сама,
Я люблю тебя больше свободы,
Без тебя и свобода тюрьма!

Я люблю тебя неосторожно,
Словно пропасть, а не колею!
Я люблю тебя больше, чем можно!
Больше, чем невозможно люблю!

Я люблю безрассудно, бессрочно.
Даже пьянствуя, даже грубя.
И уж больше себя - это точно.
Даже больше чем просто себя.

Я люблю тебя больше Шекспира,
Больше всей на земле красоты!
Даже больше всей музыки мира,
Ибо книга и музыка - ты.

Я люблю тебя больше славы,
Даже в будущие времена!
Чем заржавленную державу,
Ибо Родина - ты, не она!

Ты несчастна? Ты просишь участья?
Бога просьбами ты не гневи!
Я люблю тебя больше счастья!
Я люблю тебя больше любви!






Tags: видео, евтушенко евгений, музыка, несчастная любовь, о любви, стихи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments