жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Categories:

Кот Басе. Любимые стихи ( 12 )

imagesAPFOGFUG

Что есть истина?..


А вопрос-то измельчал – до масштаба мест, по которым овцы все-таки разбрелись…
Вопрошай себя, доколе не надоест. Вот и солнце босиком перешло залив.
Ты забудешь о мигрени, спускаясь в сад, будет пахнуть розовым маслом, горячим днем.
Я привык тебе на сером песке писать. Ты привык стирать написанное огнем.
Ни к чему тебя тревожить по пустякам, у завесы в храме только не стой в грозу…
Прокуратор, слишком много в твоих руках. Умывай их – вон, и воду уже несут.
Посидим в твоей претории, помолчим. Нам нескоро, верно, встретится суждено.
Там в Москве один поэт по ночам кричит, ты зайди по лунной тропке к нему в окно…
Вот и все, а больше не о чем попросить. Этот город ненавидим, а значит – свят.
Посмотри, какая туча над ним висит, не к добру пришла – старейшины говорят.
Что ты ищешь беспокойно в своих веках? Или путь тебе нерадостен и далек?..
Отдохни, мой друг, не спрашивая, пока твою трусость переписывают в порок.
Ты не бойся за меня, я не помню зла, зная то, что предначертано впереди…


Не тебе меня спасать от креста, Пилат.

Не тебе меня, наверное, и судить.




***

Я умею смотреть на тебя бесконечно -
Как на древнюю медь и бегущую воду.
Я вдыхаю твой запах, когда больше нечем
Дышать. И уже ненавижу свободу.

Я могу каменеть, останавливать вечность,
Приникая губами к ознобу мурашек.
Я могу обгонять своё время по встречной,
Чтоб увидеть тебя хоть минутою раньше.

Я не помню других. Я уже не играю
В эти полутона отражённого света.
Я почти научился любить, не сгорая,
Но ещё не умею любить безответно.

Я смотрю на тебя, я цепляюсь по-птичьи
За последнее солнце, согретое взглядом.
Я могу описать твою жизнь постранично -
С того места, где мы появляемся рядом.

Я не знаю ответов - ни старых, ни новых.
Я храню твоё имя в названиях песен.
Я кружу в исступленьи гудков телефонных -
По бульварам Тверской,
По булыжникам Пресни...

Я умею смотреть на тебя бесконечно -
Как на древнюю медь и бегущую воду.
Я вдыхаю твой запах, когда больше нечем
Дышать. И уже ненавижу свободу.

Александр Щербина




Я почти научился любить, не сгорая,
Но еще не умею любить безответно.

Александр Щербина




Время пишет сценарий, стирая повторы, я иду по кольцу гравировкой событий, продолжая любить вопреки приговорам, когда кто-то подпишет приказ «не любите», я иду в темноте, я держу, задыхаясь, каждый нежный изгиб, каждый маленький хрящик … Я могу тебе выложить Вечность стихами, чтоб хотя бы минуту побыть в настоящем.
В моих снах, как в архивах, пылится на полках фотохроника всех невозможных итогов, ты не знаешь, как это мучительно долго, ты не видишь, как это отчаянно много – собирать по крупицам, намекам и встречам – словно рваное облако штопает ветер… Я могу рисовать тебя так бесконечно – до мельчайших деталей на темном портрете, я молчу, когда ты исчезаешь бесследно, забирая надежду и ключик от рая…


Я почти научилась любить безответно.
Но еще не умею любить, не сгорая.



***

Он остался ночью в пустой квартире – умирать бессмысленно, понемногу, он был предан больше, чем бренным телом, он был предан всем, для чего дышалось, в лунном свете плавилась и блестела рукоять отравленного кинжала. Он не верил в Бога, не верил в черта, он хотел, не мучаясь, просто сдохнуть, но рентгеном заживо перечеркнут, перестал делить «хорошо» и «плохо». И весной – после трех беспощадных химий, воскресая чьим-то порывом воли, он вернулся к жизни – худой, как схимник, обескровлен – только не обездолен.

Он отстроил мир – по следам, крупицам, по кирпичику – точно, до сотой дюйма, он сумел от смерти освободиться – и остаться светлым, простым и юным, не просил у неба достойной мести – Бог и так ему предоставил фору, никогда с подругой, потом – невестой не случилось лишнего разговора. У него родился кудрявый мальчик, через год – его отраженье – дочка. Потому что быть не могло иначе. Потому, что быть не могло – и точка.

Через много лет на случайном рынке, выбирая детям хурму и груши, он увидел в нищенке над корзинкой ту, которой однажды он стал не нужен. Им обоим было слегка за сорок, только время въелось в нее печатью… Эпизод подслушанных разговоров, лучше б было просто не замечать их.

Он смотрел – и ужас больничных пыток, всех мучений, что разрывали сердце, в этом взгляде виделся так открыто, что она искала, куда бы деться, что она всей черной, пропащей сутью понимала, что ей за это будет… Сверху мудро и строго смотрели судьи. Мимо шли равнодушно и молча люди.

Они больше не встретились – даже взглядом, никогда друг другу и не приснились.

Берегите тех, кто сегодня рядом. Берегите.

И – оставайтесь с ними.





***

Я знаю, ты спишь. Не буду тебя будить. Можно, я просто сяду на край кровати, то есть, на край экрана, но край кровати был бы, конечно, лучше… В моей груди плавится день. Из вязкой его руды я выбираю золото листьев, ноты, рельсы трамвайные, лестничные пролеты – я представляю, что все это видишь ты. Я расскажу тебе, как же щемяще - стар наш факультет (нас не было ровно вечность), ветхая дверь стучит, как вставная челюсть, классик в очках читает себя с листа. Парты все те же – и первая та, что нас столько терпела, но чаще по нам скучала, ветви березы, приклеенные лучами к скулам давно рассохшегося окна… Все неизменно. Мебель скрипит едва, словно стыдится старости, извиняясь. Я ничего здесь больше не объясняю. Просто пытаюсь так подобрать слова, чтобы они услышали… Нет, не так. Нет, не они, а ты поняла, насколько это красиво – сотней цветных осколков текст осыпается. Солнце кивает в такт. Как они смотрят, как чистота их лиц напоминает нашу, как голос нежен, как они слишком похожи на юных, прежних нас, позабытых где-то на дне страниц. Как они слушают – тихо, как будто звук может нарушить гармонию мирозданья… Я жду, что ты скажешь: «Простите за опозданье!». Я каждой звенящей рифмой тебя зову. Я знаю, ты спишь. Послушай, в ее глазах осеннее небо синеет в прожилках леса, она обнимает меня так легко и честно, что мне наконец-то нечего ей сказать. Мы вместе выходим, и нам по пути, пока одно направленье имеет наш общий вектор. Так было с тобой, когда мы дышали светом, который рождался прямо у нас в руках. Так было с тобой. Так было с тобой всегда – на наших скамейках, в библиотечных залах, на лекциях… Помнишь, я на столе писала: «Ты любишь меня?» И ты рисовала: «Да»…
Я знаю, ты спишь. И завтра наступит день, которому дела нет до моих бессонниц, надменная осень раскроет свой яркий зонтик, и снова у нас не останется общих тем. Но здесь и сейчас часов монотонный бой, и пара ударов расходится парой трещин в ночной тишине... Пусть сон этот будет вещим.
Ты спи, дорогая.
Я посижу с тобой.





***


Не ревнуй меня к ней, к нашим редким ночным прогулкам,
к голосам и намекам, связанным рифмой в шаль,
просто мы с ней похожи, как темные переулки,
по которым бродит отчаянная душа.

Просто мы с ней совпали, как будто давно и верно –
так становятся явью обрывки шального сна…
Не ревнуй меня к ней, дорогая, не порть мне нервы.
Просто чувствуй меня – так пронзительно, как она.





***

Когда ты вернешься – все будет иначе, и нам бы узнать друг друга…


Ты не видишь меня в рваных джинсах и черной кепке, собирающей пыль остановок в ладонь сандалий, если белый бордюр – от подошв остаются метки, это как отпечатки пальцев – рисунок редкий, проявляющий все, от чего мы уже устали. Ты не видишь меня. Это все упрощает, верно? Это шанс навигатор сменить на простую карту. Я сумею забыть тебя. Тщательно. Непременно. Я отправлю свой мозг в Японию по обмену – пусть читает коаны семь дней в суете плацкарта.

Я не вижу тебя. Это точка. Больное место. Это рушит основы, но мне надоело помнить. Операция неизбежна, и если честно, мне самой давно отчаянно интересно навсегда из сердца вырезать треугольник. И когда ты вернешься, все будет иначе – так же будут рваные джинсы, быть может, на осень – куртка, дом по-прежнему будет мой, девятиэтажный, только мне, пожалуй, будет уже не важно, что подошвы собрали гербарии и окурки. И когда ты вернешься, я встречу тебя улыбкой – мне теперь без сердца проще, намного тише, знаешь, кажется, я не хочу тебя даже слышать – я вот-вот получу диплом на своих ошибках.

Ты не видишь меня, потому что проходишь мимо, в ресторане берешь мое сердце себе на ужин, ты его теряешь – кольцом из кармана – в лужу… время все фиксирует. Жестко. Неутомимо. Я люблю тебя… Нет, я любила тебя когда-то, а теперь врачи запрещают такие штуки. Мне сентябрь дождями ласково лижет руки. Ты не видишь меня. Это правильно.

И не надо.




***

И когда ты снова начнешь изучать счета, обнаружишь в списках тысячу мелочей, о которых даже стыдно спросить: зачем?.. А вот нужного не окажется ни черта. И придется опять – по соседям, родным, друзьям, занимая где слово, где капельку их тепла – своего-то, как обычно, не сберегла. Все и так понятно, нечего объяснять. А когда никого не окажется под рукой – у одних отпуска, тот занят и увлечен, ты поймешь: они действительно ни при чем, им и так пришлось водиться с тобой такой. Посидишь тихонько дома – денечка три, постыдишь себя за «уж» или «невтерпеж», а потом начнется ломка – как будто нож одиночества проворачивают внутри. В сердце будет дымиться кратер, во рту – металл, каждый шаг в твоей пустыне – невыносим, ты поднимешь себя пинком, из последних сил, и отправишься в самый темный глухой квартал. Ты найдешь там улыбающихся дельцов, поджидающих всех страждущих на углу, ты получишь дозу нежности сквозь иглу и в беспамятстве опустишься на крыльцо. И ты будешь любить весь мир – ни за что, сполна, опускаясь в разноцветную глубину, погружаться в чьи-то омуты и тонуть и смотреть, как вместо неба растет волна. Тебе будет так отчаянно хорошо, пусть недолго, странно, призрачно – но тебе… А потом волшебный мир остановит бег и замрет на месте, тих и опустошен. Ты вернешься домой в рассеянном полусне, без гроша в кармане, без памяти и души, дом подбросит тебе блокнот и карандаши, разогреет остывший ужин, погасит свет. И пока ты спишь, твой сон происходит там, где не страшно быть доверчивым и простым…

Ты проснешься – и не выдержишь пустоты.

И наступит время платить по своим счетам.




***

Так смешно: ты тут ходишь, ходишь, нет ни места тебе, ни сна, а она лишь глаза отводит, неприступная, как стена, недотрога да несмеяна, все по правилам, по уму, а кто старое вдруг помянет – ну и что ж, поделом тому. Ты ей чаю, да ты ей песню, ты ковром под ее каблук, а она своих бесов крестит и прикармливает из рук. «Видишь как, говорит, ты видишь? Вразумляю да и спасу», - и меняет латынь на идиш, самоцветы на самосуд, носит платья да вышивает, ночью к милому так и льнет … И такая она живая, что готов задушить ее.

Забиваешь себя в подушку, укрываешься с головой. Нет, тебе ничего не нужно, просто пусто – хоть волком вой, очень кстати – луна, как блюдце, вот разбить бы, да не достать… Наверху над тобой смеются. И от этого ты устал.

Ночью ты открываешь дверь ей – все предсказано наперед. Она смотрит побитым зверем. Ты идешь исцелять ее. Промываешь привычно раны, варишь зелье, ведешь в постель. Она шепчет: «Ты знаешь, странно, бесам нравится на кресте, нет ни страха у них, ни боли, нет ни жалости, ни тоски, я зову их своей любовью, а они отвечают: «Сгинь!», говорят: «Повинуйся, сука!», вот намедни сковали цепь…» Ты берешь ее слезы в руку, наполняешь топаз в кольце. Она дышит тепло и часто, обвивает тебя огнем: «Напиши мне другое счастье». Ты молчишь, растворяясь в нем.

Утро тянется серой лапой и царапает по стеклу. В облаках умирает слабый, недобитый подранок-луч, ветер носит обрывки шерсти, слышно с улицы: «Первый снег!».

Вы проснулись сегодня вместе.

Не сегодня.

Не вы.

Не с ней.




***

Пауза.
Не двусмысленна, но двулична, обречена рассчитывать на удачу. Пауза – это смерть в звуковом обличье. Пауза – это выдох. Никак иначе не объяснить… Ты ждешь ее, как младенца, прячась в предчувствиях ужаса и восторга… Только внутри, растет, закрывая сердце, лишнее легкое – самый тяжелый орган. И понимаешь – внезапно, от боли корчась, что ничего не выйдет из этой шутки.
Пауза.
Пауза.
Пауза.
Ты окончен. Ты завершен и замкнут в слепой и жуткий кокон, который твоим же сознаньем создан, чтоб неизбежно стать для него проклятьем…

Лишнее легкое.

Пауза.

Лишний воздух.

Просто учись дышать им.

Учись дышать им.




***

Ноябрь – почти имбирь. Я не люблю имбирь.
Я не люблю корицу и сладкий ванильный дух.
Я не хочу решать to be или not to be.
Я не умею выбрать только одно из двух.

Рынки полны хурмой. Я не люблю хурму.
Я не люблю дожди, золото и сквозняк.
Я проживу без них. Только вот не пойму,
как без того прожить, что не любить нельзя.

Как без тебя прожить. Кем без тебя прожить.
С кем без тебя прожить, если нельзя с тобой.
Осень ввела режим, строгий такой режим,
осень ввела войска, правила и конвой.

Птицы ушли на юг. Рыбы зарылись в ил.
Осень ввела войска. Осень взвела курок.
Мне не хватает слов. Мне не хватает сил.
Это чужая ты. Это чужой порог.

Дальше уже нельзя, дальше твоё тепло.
Я не могу войти. Я не хочу на чай.
Слышишь, они идут – каплями за стеклом.
Скоро меня найдут. Здесь комендантский час.

Запах - протяжный стон, даже дышу с трудом,
вязкий густой туман держит дверной проём.
Пахнет ванильным сном твой золочёный дом.
Будущее - корицей. Прошлое – имбирём.




***

Сквер преломлен в реке – золотом спит на дне. Осень в моей руке. Я отражаюсь в ней.
Мимо мостов, дорог, мимо кирпичных стен ветер несет листок на голубом холсте.
В призрачной дымке бел город семи холмов. Мне бы кричать тебе, но не хватает слов,
мне бы тебя искать, но не откроешь дверь… Как ты была близка. Как далеко теперь.

Сквер преломлен в реке – словно в стекле лучи. Я продолжаюсь: с кем? Осень моя молчит.
Солнечный зайчик спит где-то внутри меня. Осень, столица, сплин. Листья. Разлука. Я.
Время на вкус горчит, ветер играет джаз. Сколько у нас причин? Сколько причин – для нас?
Воздух во мне дрожит – с сердцем моим един.Где ты сейчас, скажи? Где мне тебя найти?

Сквер преломлен в реке – калейдоскоп разбит. Осень в моей руке. Ты – у меня внутри. Зеркало – как порог.
Переступить его… Город семи дорог – и колокольный звон, и вереница птиц,тающих там, где свет.
Я не могу уйти – выхода больше нет. Сквер сентябрит. Река ртутью ползет к нулю. Осень горит в руках.
Как я тебя люблю.....


***
Родиться сейчас еще раз - это совсем не страшно, схватками ночь наполнить, выдержать первый бой. И появиться сразу в белой мужской рубашке – чтобы дышало тело, пахнущее тобой. Выйти в тебя, как в космос, утром тебя укутать – первым январским утром, легким, как снежный пух. И надевая кольца, и заплетая косы, видеть, как ты смеешься, и превращаться в слух. Солнце пронзает шторы, чай наполняет чашку, смятой постели волны катятся к берегам…

Родиться с тобой еще раз – в белой мужской рубашке,
снять ее осторожно
и бросить
к твоим ногам.

Tags: кот басе, мастер и маргарита, стихи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment