жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Categories:

Дмитрий Быков. Лирика ( 12 ). Часть 2

т


***

Где милые друзья? Давно терплю немилых.
Где Родина моя? Ее простыл и след.
Я не люблю тебя, но быть один не в силах.
Мне надоело жить, но вариантов нет.


Грязь, каша снежная, ноябрьская промозглость,
Невидимых домов дрожащие огни…
И ты терпи меня: мы миновали возраст,
В котором выбирать хоть что-нибудь могли.






И хватит!
(Н. Слепакова)


Союз неравных двух сердец
Чреват гробами,
И вы расстались наконец,
Скрипя зубами:
Ты — оттого, что сытный брак
Опять сорвался,
Он — оттого, что, как дурак,
Очаровался.


Да, ты не стоишь одного
Плевка поэта,
И, что печальнее всего, —
Он знает это.
Да, ты глупа, жалка, жадна,
И ваши встречи —
Сплошная жуть. Но ты нужна,
Как повод к речи.


Зачем? Не проще ли простить,
Забыв, забывшись?
Но, чтоб лирически грустить,
Нужна несбывшесть.


Ты не хранишь и пары строк
В мозгу убогом,
Но твой удел — давать толчок,
Служить предлогом.
Свестись к идее. Означать.
Не быть, а значить.
Не подходить к нему. Молчать.
Вдали маячить.


Ты вдохновишь его, но так
И лишь постольку,
Поскольку вдохновит русак
Его двустволку.
Не вспоминая этих ног
И этой пасти,
Он не напишет восемь строк
О свойствах страсти.


Ты только жар его ума,
Души причуда,
Ты лишь предлог. А ты сама —
Ступай отсюда!




***

…Жить с этой женщиной нельзя! Помилуй Боже, —
Чего ей хочется — не ведает сама,
Поглощена собой, а если нами тоже, —
То лишь как слугами, сошедшими с ума.


Как отраженьями. Тенями. Как декором
Для собственной судьбы, — иного не проси, —
Чтоб было на кого глядеть с немым укором,
И мучить ревностью, и разъезжать в такси.


О, пальцы тонкие, и беззащитность шеи,
И ложь безмерная, когда нельзя честней
Глядит в глаза тебе! И что всего страшнее —
Она несчастна впрямь, и всяк несчастен с ней.


"Жизнь прожита, конец!" Какой нездешней муки
Печать в изломе рта и в жилке голубой,
Когда в отчаянье она роняет руки —
И даже в этот миг любуется собой!


О, мелочный расчет, всечасный и подспудный,
Чередование расчисленных затей —
Задора шалого, печали безрассудной,
Покорности немой — что хочешь делай с ней!


Что хочешь делай с ней! Бери ее такую —
Прикрытые глаза, полуоткрытый рот, —
Когда, умолкнув вдруг, сдается поцелую,
Закинет голову — и даже этим врет!


И вытряхнуть за дверь, и проклинать безбожно,
И все равно всем злом, всей низостью любя —
Жить с этой женщиной нельзя. Погибнуть — можно;
Не с ней, а за нее. Как разлюбить тебя?


Как разлюбить тебя, о жизнь? Каких обманов,
Бессмысленных надежд, растоптанных сердец,
Бесплодных вымыслов, безвыходных романов, —
Каких твоих финтов нам хватит наконец?!


Когда нас вынесет к последнему убытку,
Чем нам отплатится за каждый твой отказ,
За пытку всякую, за всякую попытку?
Признайся наконец: ты не любила нас.


Как разлюбить тебя, о жизнь? Какого слова
Мы ждем волшебного, не веря всем простым?
Нам оттепель соврет, Борей надует снова,
И ты изменишь нам, и мы тебя простим.


Да ведь и то сказать — что вспомнишь, умирая?
Что нам останется? — дешевое кино:
кандал, пощечина, мольба, — другого рая
И страсти подлинней нам не было дано,


Когда, низведены ничтожеством до свиты,
Надеясь ни на что, в томлении пустом,
Пьяны, унижены, растоптаны, разбиты,
Мы были так собой, как никогда потом.


На снежной улице, в автобусном кагале,
Кусая кулаки, поднявши воротник, —
Какие, гадине, мы ей стихи слагали!
А что хорошего на свете, кроме них?




***

Наше свято место отныне пусто. Чуть стоят столбы, висят провода.
С быстротой змеи при виде мангуста кто могли, разъехались кто куда.
По ночам на небе видна комета - на восточном крае, в самом низу.
И стоит такое тихое лето, что расслышишь каждую стрекозу.


Я живу один в деревянном доме. Я держу корову, кота, коня.
Обо мне уже все позабыли, кроме тех, кто никогда не помнил меня.
Что осталось в лавках, беру бесплатно. Сею рожь и просо, давлю вино.
Я живу, и время течет обратно, потому что стоять ему не дано.


Я уже не дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой.
Иногда листаю желтую "Ниву", и страницы ломаются под рукой.
Приблудилась дурочка из деревни - забредет, поест, споет на крыльце:
Все обрывки песенки, странной, древней, о милом дружке да строгом отце.


Вдалеке заходят низкие тучи - повисят в жаре, пройдут стороной.
Вечерами туман, и висит беззвучье над полями и над рекой парной.
В полдень даль размыта волнами зноя, лес молчит, травинкой не шелохнет,
И пространство его резное, сквозное, на поляне светло, как липовый мед.


Иногда заедет отец Паисий, что живет при церковке,за версту,
Невысокий, круглый, с усмешкой лисьей, по привычке играющий в простоту.
Сам себе попеняет за страсть к винишку, опрокинет рюмочку - лепота,-
Посидит на веранде, попросит книжку, подведет часы, почешет кота.


Иногда почтальон постучит в калитку,- все, что скажет, ведаю наперед.
Из потертой сумки вынет открытку, - непонятно, откуда он их берет.
Все не мне, неизвестным; еры да яти; то пейзаж зимы, то портрет царя,
К Рождеству, дню ангела, дню печати, с Валентиновым днем, с седьмым ноября.


Иногда на тропе, что давно забыта и, не будь меня, уже заросла б,
Вижу след то ли лапы, то ли копыта, а вглядишься - так, может, и птичьих лап,
И к опушке, к темной воде болота, задевая листву, раздвинув траву,
По ночам из леса выходит кто-то и недвижно смотрит, как я живу.




***

Все нам кажется, что мы
Недостаточно любимы,
Наши бедные умы
В этом непоколебимы.

И ни музыка, ни стих
Этой ноши не избудет,
Ибо больше нас самих
Нас никто любить не будет.




***

Когда бороться с собой устал покинутый Гумилев,
Поехал в Африку он и стал охотиться там на львов.
За гордость женщины, чей каблук топтал берега Невы,
За холод встреч и позор разлук расплачиваясь. Увы.

Воображаю: саванна, зной, песок скрипит на зубах,
Поэт, оставленный женой прицеливается. Бабах!
Резкий толчок. Мгновенная боль. Пули не пожалев
Он ищет крайнего. Эту роль играет случайный лев.

Я полагаю, что нас любя, как пасечник любит пчел,
Бог недостаточной для себя нашу взаимность счел.
Отсюда войны, битье поддых, склоки, резня и дым.
Беда лишь в том, что любят одних, а палят по другим.

А что мне делать, любовь моя? Ты была такова.
Но вблизи моего жилья нет и чучела льва.
А поскольку забыть свой стыд я еще не готов,
Я, Господь меня да простит, буду стрелять в котов.

Любовь моя. Пожалей котов. Виновны ли в том коты,
Что мне, последнему из шутов, необходима ты?
И чтобы миру не нанести слишком большой урон,
Я, Создатель меня прости, буду стрелять в ворон.

Любимая. Пожалей ворон. Ведь эта птица умна.
А что я оплеван со всех сторон, так это не их вина.
А так как злоба моя сильна, и я, как назло, здоров,
Я, да простит мне моя страна, буду стрелять в воров.

Любовь моя. Пожалей воров. Им часто нечего есть.
И ночь темна, и закон суров, и крыши поката жесть.
Сжалься над миром, с которым я буду квитаться за
Липкую муть твоего вранья и за твои глаза.

Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей.
Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей и зверей.
Меня, рыдающего в тоске над их и нашей судьбой.
И мир, висящий на волоске, связующем нас с тобой.






***

В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную на мороз.
Кошка надеялась, что понарошку, но оказалось — всерьез.
Повод неважен: растущие дети, увеличенье семьи…
Знаешь, под каждою крышей на свете лишние кошки свои.

Кошка изводится, не понимая, что за чужие места:
Каждая третья соседка — хромая, некоторые — без хвоста…
В этом она разберется позднее. Ну, а пока, в январе,
В первый же день она станет грязнее всех, кто живет во дворе.

Коль новичок не прошел испытанья — не отскребется потом,
Коль не сумеет добыть пропитанья — станет бесплатным шутом,
Коль не усвоил условные знаки — станет изгоем вдвойне,
Так что, когда ее травят собаки, кошки на их стороне.

В первый же день она скажет дворовым, вспрыгнув на мусорный бак,
Заглушена гомерическим ревом местных котов и собак,
Что, ожиданием долгим измаян — где она бродит? Пора!—
К ночи за нею вернется хозяин и заберет со двора.

Мы, мол, не ровня! За вами-то сроду вниз не сойдет человек!
Вам-то помойную вашу свободу мыкать в парадной вовек!
Вам-то навеки — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри…
Ты, что оставил меня! Поскорее снова меня забери!

Вот, если вкратце, попытка ответа. Спросишь, платок теребя:
«Как ты живешь без меня, вообще-то?» Так и живу без тебя —
Кошкой, обученной новым порядкам в холоде всех пустырей,
Битой, напуганной, в пыльном парадном жмущейся у батарей.

Вечер. Детей выкликают на ужин матери наперебой.
Видно, теперь я и Богу не нужен, если оставлен тобой,
Так что, когда затихает окраина в смутном своем полусне,
Сам не отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко мне.

Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких и странных вещей,
Бросив скитаться в провалах и безднах нынешней жизни моей?
Здесь, где чужие привычки и правила, здесь, где чужая возня,—
О, для чего ты оставил (оставила) в этом позоре меня?!

Ночью все кошки особенно сиры. Выбиты все фонари.
Он, что когда-то изгнал из квартиры праотцев на пустыри,
Где искривились печалью земною наши иссохшие рты,
Все же скорее вернется за мною, нежели, милая, ты.

1994 год





***

Когда она с другим связалась,
А я отпал как таковой -
Какой она себе казалась
Таинственной и роковой!
Как недвусмысленно кипела
Зубоскрежещущая страсть
В том, как она не в такт хрипела
Про "окончательнее пасть" -
И в колебании недолгом
В плену постылого жилья
Меж чувством, стало быть, и долгом -
Хоть долг, конечно, был не я.

Он был - исполнить волю рока:
Уйти с печалью неземной,
Чтоб милосердно и жестоко
Прикончить то, что было мной.
Насколько ей была по вкусу
Роль разбивающей сердца
Гордячки, собственнику-трусу
Предпочитающей борца!
Я все бы снес. Но горем сущим
Мне было главное вранье:
Каким бесстыдным счастьем сучьим
Вовсю разило от нее!

Ей-Богу, зло переносимо,
Как ураган или прибой,
Пока не хочет быть красиво -
Не упивается собой,
Взирая, как пылает Троя
Или Отечество; пока
Палач не зрит в себе героя,
А честно видит мясника.
Но пафос, выспренность, невинность,
Позор декора, срам тирад...
Любезный друг, я все бы вынес,
Когда б не этот драмтеатр!

Увы, перетерпевши корчу,
Слегка похлопав палачу,
Я бенефис тебе подпорчу
И умирать не захочу.
Ноябрь злодействует, разбойник.
На крышах блещет перламутр.
Играет радио. Покойник
Пихает внутренности внутрь,
Привычно стонет, слепо шарит
Рукой, ощупывая грудь,
Сперва котлет себе пожарит,
Потом напишет что-нибудь...




***

Юность смотрит в телескоп.
Ей смешон разбор детальный.
Бьет восторженный озноб
От тотальности фатальной.

И поскольку бытиё
Постигается впервые,
То проблемы у нее
Большей частью мировые,

Так что как ни назови —
Получается в итоге
Все о дружбе и любви,
Одиночестве и Боге.




***

Хорошо бродить по дворам Москвы, где тебя не ждут,
Где сгребают кучи сухой листвы, но еще не жгут.
Не держа обид, не прося тепла — обожди, отсрочь…
Золотая осень уже прошла, холодает в ночь.
Миновать задумчиво пару школ или хоть одну.
Хорошо бы кто-то играл в футбол или хоть в войну.
Золотистый день, золотистый свет, пополудни шесть —
Ничего бы, кажется, лучше нет. А впрочем, есть.

Хорошо в такой золотой Москве, в золотой листве,
Потерять работу, а лучше две, или сразу все.
Это грустно в дождь, это страшно в снег, а в такой-то час
Хорошо уйти и оставить всех выживать без вас.
И пускай галдят, набирая прыть, обсуждая месть…
Ничего свободней не может быть. А впрочем, есть.

Уж чего бы лучше в такой Москве, после стольких нег,
Потерять тебя, потерять совсем, потерять навек,
Чтобы общий рай не тащить с собой, не вести хотя б
На раздрай, на панику, на убой, вообще в октябрь.
Растерять тебя, как листву и цвет, отрясти, отцвесть —
Ничего честнее и слаще нет. А впрочем, есть.

До чего бы сладко пройти маршрут — без слез, без фраз, —
Никому не сказав, что проходишь тут в последний раз,
Что назавтра вылет, прости-прощай, чемодан-вокзал,
Доживай как хочешь, родимый край, я все сказал.
Упивайся гнилью, тони в снегу. Отдам врагу.
Большей радости выдумать не могу. А нет, могу.

Хорошо б, раздав и любовь, и город, и стыд, и труд,
Умереть за час до того, как холод сползет на пруд,
До того, как в страхе затмится разум, утрется честь,
Чтоб на пике счастья лишиться разом всего, что есть,
И оставить прочим дожди и гнилость, распад и гнусь…
Но боюсь представить такую милость.
Просить боюсь.





Из цикла "Счастье"...

...Но почему-то очень часто в припадке хмурого родства
Мне видится как образ счастья твой мокрый пригород, Москва.
Дождливый вечер, вечно осень, дворы в окурках и листве,
Уютно очень, грязно очень, спокойно очень, как во сне.

Люблю названья этих станций, их креозотный, теплый чад –
В них нету ветра дальних странствий, они наречьями звучат,
Подобьем облака ночного объяв бессонную Москву:
Как вы живете? Одинцово, бескудниково я живу.

Поток натруженного люда и безысходного труда,
И падать некуда оттуда, и не подняться никуда.
Нахлынет сон, и веки тяжки, и руки – только покажи
Дворы, дожди, пятиэтажки, пятиэтажки, гаражи.

Ведь счастье – для души и тела – не в переменах и езде,
А в чувстве полноты, предела, и это чувство тут везде.



Отходит с криком электричка, уносит музыку свою:
Сегодня пятница, отлично, два дня покоя, как в раю,
Толпа проходит молчаливо, стук замирает вдалеке,
Темнеет, можно выпить пива в пристанционном кабаке,

Размякнуть, сбросить груз недели, в тепло туманное войти –
Все на границе, на пределе, в полуживотном забытьи;
И дождь идет такой смиренный, и мир так тускло озарен –
Каким манком, какой сиреной меня заманивает он?

Все неприютно, некрасиво, неприбрано, несправедливо, ни холодно, ни горячо,
Погода дрянь, дрянное пиво, а счастье подлинное, че.





***
Оставь меня с собой на пять минут —
Вот тут,
Где шмель жужжит и старец рыбу удит,
Где пруд и сквер,
А не в какой-нибудь из адских сфер,
Где прочих собеседников не будет.

Оставь меня с собой на пять минут.
Сойдут
Потоки страхов, сетований, жалоб —
И ты услышишь истинную речь.
«Дать стечь» —
Молоховец сказала б.

У Петрушевской, помню, есть рассказ —
Как раз
О том, как одинокий паралитик
Встречает всех угрюмым «мать-мать-мать»,
И надо ждать,
Покуда жалкий гнев его не вытек.

Потом
Он мог бы поделиться опытом
Зажизненным, который в нем клокочет, —
Минут пятнадцать надо переждать.
Пусть пять.
Но ждать никто не хочет.

…Сначала, как всегда, смятенье чувств.
Я замечусь,
Как брошенная в комнате левретка.
Мне трудно вспомнить собственный язык.
Отвык.
Ты знаешь сам, как это стало редко.

Так первая пройдет. А на второй
Слетится рой
Воспоминаний стыдных и постылых.
Пока они бессмысленно язвят,
Придется ждать, чтоб тот же самый взгляд
Размыл их.

На третьей я смирю слепую дрожь.
Хорош.
В проем окна войдет истома лета.
Я медленно начну искать слова:
Сперва —
Все о себе. Но вытерпи и это.

И на четвертой я заговорю
К царю
Небесному, смотрящему с небес, но —
Ему не надо моего нытья.
Он больше знает о себе, чем я.
Неинтересно.

И вот тогда, на пятой, наконец —
Творец,
Отчаявшись услышать то, что надо, —
Получит то, зачем творил певца.
С его лица
Исчезнут скука и досада.

Блаженный лепет летнего листа.
Проста
Просодия – ни пыла, ни надрыва.
О чем – сказать не в силах, видит Бог.
Когда бы мог,
Мне б и пяти минут не надо было.

На пять минут с собой меня оставь.
Пусть явь
Расступится – не вечно же довлеть ей.
Побудь со мной. Мне будет что сказать.
Дай пять!

Но ты опять соскучишься на третьей.

Tags: быков дмитрий, стихи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments