жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Вадим Егоров. Любимые стихи (12). Часть 1

***

Мне снится женщина одна.
Она умней меня и старше.
Мне так отчетливо видна
тоска в очах ее запавших,
и губ запекшихся края,
и шрам у левого запястья...

Поменьше б снов таких! Но я
со снами совладать не властен.
Мне снится женщина одна.
Какие б ни шептал слова я,
но вновь и вновь она со дна
зрачков моих ко мне всплывает.

И молча за руку берет,
и в непонятном хороводе
меня та женщина уводит
сквозь стены, в утро и - вперед.
Она лишь снится мне. Уволь
от подозрения и брани...

Но всякий раз нещадно ранит
меня немыслимая боль,
когда будильник дребезжит,
когда распахнуты ресницы,
когда уже никто не снится,
и рядом женщина лежит
другая...





***
Я хочу тебя видеть.
Этот грех необуздан.
Да поймет меня Витебск,
да поможет мне Суздаль.
Темной ночью фартовой
да подарит Воронеж
снежный дворик, который
пробежишь не воротишь.
Попрошу у Донецка
вечер черный донельзя.
Попрошу у Ростова
колокольного стона.
Помогите поэту,
города-побратимы,
Чтобы женщина эта
к вам лицо обратила.
Чтобы в позднюю осень,
когда гадко и голо
В вашем многоголосье
услыхала мой голос.

Но чужи и полночны,
как бы вас ни просил я,
Вы бессильны помочь мне,
поселенья России.
Неумолчный ваш ропот
злее всех экзекуций.
Рассекут наши тропы
и не пересекутся.
Я отведаю водки,
то ли пьян, то ли ранен.
Забреду на задворки
москворецких окраин.
Крикну, - Ну ее к черту!
В голос крикну, а выйдет
обреченно и четко,
- Я хочу ее видеть..





***
- Бери! - сказал мне Бог. -
И больше не проси!
- Неси! -
сказал мне бес, над пропастью скользя.

Я так тебя люблю,
что Боже упаси!
Я так тебя люблю,
что выразить нельзя!
Бесплотно, как монах, безмозгло, как дебил,
Терзаю без конца, без устали грублю...
Наверное, другой не так тебя любил?
Я - так тебя люблю.
Я так тебя ЛЮБЛЮ...
Я жил и не тужил, рассудочен и квёл,
Когда за мной любовь рванула по пятам.

- Скрывайся, - крикнул Бог.
Я ухом не повёл.

- Останься, - молвил бес.
И я остался там.

Ведь что не говори, и сколько не судачь,
И как не уходи от лобовых атак,
Сложнейшая из всех немыслимых задач -
ЛЮБИТЬ тебя.
И ВСЁ. Любить тебя, но так,
Чтоб тел не расцепить до ГРОБОВЫХ ТЕНЕТ,
Чтоб душ не разомкнуть до страшного суда...

- ОПОМНИСЬ! - крикнул Бог. И я ответил - НЕТ!
- До встречи, - молвил бес. И я ответил: Да.




1326434892_nad-gorodom

***

Марк Захарович Шагал
плыл по жизни - не шагал.
Плыл, музеями расхватан,
в сантиметре от асфальта.
Плыл березовым листом
над Парижем, над холстом,
и над ним, как старый витязь,
по ночам склонялся Витебск,
где мошки да баньки,
где Мойши да Ваньки,
где звон упокойный
летит с колокольни,
где куры кудахчут,
и шагом аршинным
шагает мужчина
с башкой петушиной,
где папин сюртук
обтрепался и вытерся,
где пара влюбленных
летает над Витибском,
где осенью грязь,
а зимою заносы,
и память еще
не саднит, как заноза...

Марк Захарович Шагал
плыл по жизни - не шагал.
Плыл наградами увенчан,
и бессмертен, и не вечен.
Марк Захарович Шагал
краски в радугу слагал
и оставил радугу
нам надолго-надолго.
Среди витебских людей
неуч, бука, чародей,
божье чадо, чудо, веха -
ах, как жаль, что он уехал!

Ведь останься он тогда-
мы до Страшного Суда
наслаждались бы по гранам
его суриком багряным,
его охры желтизна
стала б нашей, нашей, на...
Но шепчу, лишившись сна, я:
"Где, когда и как - не знаю -
может в Витебске самом,
в тридцать, может, не седьмом
стая сталинских шакалов
растерзала бы Шагала
в клочья, напрочь, навсегда!"
...Ну да это не беда-
ну еще один бы вписан
был бы в кровавый этот список;
ну покоился бы там,
где Пильняк и Мандельштам;
ну не ведал бы во плоти
мир шагаловых полотен-
на Дунае, на Неве
ну не ведал бы, не ве...
Ведает. И потому
вам, себе, тебе, ему
повторяю, словно эхо:
"Слава Богу, что уехал!"

1987г.





***

Ax, это Манхэттен! Ах, это
планеты лихой завиток!
Манхэттен - ах, это
заморского света
пьянящий и сладкий глоток.
Манхэттен затоплен толпою
и, день ото дня все новей,
с любовью слепою он кормит и поит
приблудных своих сыновей.

И я ни о чем не жалею,
и я никого не виню,
и, как по московской осенней аллее,
бреду по шестой авеню.
В истошном сиянии ночи
и в суетной поступи дня
Манхэттен хохочет,
Манхэттен хлопочет,
Манхэттену не до меня.

Ах, это Манхэттен! Ах, это
чужое жилье и судьба!
Вельможно зевая,
меня он сдувает,
как прядку сдувают со лба.
И, выдохом этим осилен,
лечу, как на пламя свечи,
туда, где Россия
холодным и синим
огнем догорает в ночи.

1991, Нью-Йорк



ит

***

В Чикаго осень
И солнце слепит - хоть кричи. Октябрь в Чикаго…
В России небо
всего два дня назад на нас дождем чихало.
Октябрь в Чикаго!
И листья желты, как янтарь, и небо сине!
...В Москве ненастно.
Восьмой десяток лет сезон дождей в России.

В Москве ненастно...
Москва, конечно, не Гавайи, не Богота,
но я не знаю,
за что нам эта вековая непогода.
Еще неделя -
и самолет наш курс возьмет на нашу слякоть.
Еще неделя...
Жена тайком кусает губы, чтоб не плакать.

В Чикаго осень.
Шуршит листва, и счастлив я тому хотя бы,
что - слава Богу! -
не там, так здесь во всей красе стоит октябрь.
Он, как художник,
плеснул на холст такой багрец, такую просинь!
И губы шепчут:
«Храни вас Бог - и ваш уклад, и вашу осень...»

В Чикаго осень,
и кормит белок старичок - ровесник века.
Здесь этих белок -
ну уж никак не меньше двух на человека,
но не понять им,
откуда вдруг в моих глазах тоска немая:
в Чикаго белки -
они по-русски ни черта не понимают.
В Чикаго осень...

1991, Чикаго





***

Отменим Вселенский Собор,
оставим банальные фразы,
поедем в Серебряный бор,
в котором я не был ни разу.

Его распахнем, как окно,
тот бор, февралем просквоженный,
захваченный городом, но
пока еще им пощаженный.

Среди его дачных хором
мелькнем, словно божьи коровки,
и зимним его серебром
окрасится век наш короткий.

А после - иные леса
иным нас даруют покоем.
...И были-то четверть часа,
а вот ведь блаженство какое!





***

Здравствуй, Таня. Это я
в час закатный, в час багряный
из минувшего воспрянул,
словно из небытия -
здравствуй, Таня. Это я.

Здравствуй, Таня. Это ты?
Боже правый, ты ли это!
Ты ли, бывшая из света,
ставшая - из темноты?!
Здравствуй, Таня. Это ты.

Здравствуй, Таня. Это мы
повстречались в эту осень
от Весны за двадцать весен,
за неделю до Зимы.
Здравствуй, Таня. Это мы.

И уже не бьет нас дрожь,
и уже погасло лето...
Ты ли это? Я ли это?
...Сумерки. Не разберешь.





Музыкальное откровение



А. Бедерову


...А намедни, когда вез я без роздыха
дел телегу, непочатых-немерянных,
я вдруг понял, что нуждаюсь, как в воздухе,
чтобы музыка была - и немедленно.
Но дела росли, как куча на мусорке,
то награды мне сулили, то премии,
и я понял, что не будет мне музыки,
потому что нет на музыку времени.


Те же звезды в той же лунности...
Но, наверно, вечность целую
фонотеки нашей юности
не видали света белого.
Устарели наши записи,
Мы уже иного племени.
Время есть для водки-закуси,
а для музыки нет времени.


Матереющие мальчики,
мы по жизни этой пенистой
скачем, скачем, словно мячики
скачут по площадке теннисной.
С этой гонкой просто сладу нет -
Все собрания да прения.
Нам бы музыку, как снадобье -
да на музыку нет времени.


И над нами кружат вкрадчиво
то щеглами, то воронами
Мендельсона звуки брачные
и Шопена-похоронные.
И становится так страшно мне,
что, сует придавлен бременем,
трачу жизнь свою на зряшное,
а на музыку-нет времени.


Годы жалят злыми осами.
Скоро уж над бренной сушею
мне туда лететь, где досыта
вечной музыки наслушаюсь,
Там забуду все лишения,
там бедой сочтусь и славою -
вот и будет утешение.
...Только утешенье - слабое.


А намедни, когда вез я без роздыха
дел телегу, непочатых-немерянных,
я вдруг понял, что нуждаюсь, как в воздухе,
Чтобы музыка была и немедленно.





***

Не дай мне Бог познать твою измену!
Живи как знаешь: рядом, вдалеке -
но только будь монеткой неразменной
в моем до крови сжатом кулаке.
И на безмерной той, бессмертной трассе,
где нас швыряет по ухабам дней,
меня не делай, бедного, бедней -
не выкатись из рук, не затеряйся.

Меня, как лист, по горестям носило,
во мне не смолк еще площадный гам,
когда земная чертовая сила
низринула меня к твоим ногам.
И началось банальнейшее действо,
в котором мог бы действовать любой,
когда не мне бы выпала любовь -
мой белый стих, мое второе детство.

Она меня окутала, как дым
из только что взнесенного кадила,
и целый мир собой загородила,
и в тот же миг незримо стала им.
И потому, страданием измерив
весь этот мир, что пышен и убог,
не дай мне Бог, молю, не дай мне Бог,
не дай мне Бог познать твою измену!





***

Когда распахнуты крыла, когда нельзя иначе,
когда, набравши высоту, летишь через года,
то за одним крылом всегда надежда и удача,
а за другим крылом всегда разлука и беда.

Куда крылами ни качни-налево ли, направо -
но только были бы крыла распахнуты всегда,
и за одним - щека к щеке - неслись любовь и слава,
а за другим - плечо к плечу - разлука и беда.

Как ни сверкала бы звезда твоей судьбы бродячей,
непредсказуемы - увы! - небесные суды,
и на одном из виражей надежда и удача
начнут бледнеть перед лицом разлуки и беды.

Тогда надежду позови замерзшими устами,
тогда удачу попроси плеснуть живой воды.
Надежда вырвется вперед. Удача не отстанет.
А значит - не настанет срок разлуки и беды.




***

Третий год она любит меня,
как животное или растенье,
без различия света и тени,
сна и бдения, ночи и дня.

Третий год она любит меня.


Третий год она губит себя,
за неделю на месяц стареет,
и над нею архангелы реют,
в бесполезные трубы трубя...

Третий год она губит себя.


Третий год неразрывно кольцо.
Напридумав любовного вздора,
она мечется в мире, в котором
только голос мой есть и лицо.

Третий год неразрывно кольцо.


Третий год перед нею в долгу,
многоопытный, дошлый и ушлый,
я завидую ей, потому что
так любить я уже не могу.



Tags: америка, егоров вадим, измена, искусство, несчастная любовь, о прошлом, стихи, эмиграция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments