жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Саша Кладбисче. Любимые стихи ( 12 ). Часть 1 (Несмотря на неблагозвучный ник, автор меня потряс)




***

Родился в СССР.
Живу в Волшебном Лесу.
В районы, где слишком сер
наш мир –
волшебство несу.
Пинаю земную твердь.
Дурак, некрасив, убог.
По левую руку Смерть,
По правую руку – Бог.



***


О толерантности...


Тревожит вечно равенство умы.
Но чтобы опыт был по правде чистым –
Уж раз к евреям толерантны мы,
то будем толерантны и к фашистам!
Мерилом будем мерять мы одним
цветА ориентации и кожи.
И если толерантны мы к цветным,
то может быть, и к белым будем тоже?
В коротеньком моём моралите
за равенством следить давайте в оба:
Раз толерантны мы к ЛГБТ,
то будем толерантны к гомофобам!
Безумия достигнут апогей.
Твой взгляд кого-то обречен обидеть.
Мои друзья – фашист, еврей и гей,
кого из них любить? А ненавидеть?
Лишён я толерантности оков,
и смело буду говорить про это!

Поскольку ненавижу мудаков
Любой ориентации и цвета.




***

Кресты над миром церковь поднимала
Воскресным утром. Что за благодать!

Народа в храм набилось – ох, немало –
Желающих совета Богу дать.

Здесь были все сословия и стайки:
Все, как один, безгрешны и чисты –
Министры, бля*и и домохозяйки,
Хоругвеносцы, байкеры, менты –
Пришли поведать Господу печали,
И убедить спасти от доли злой.
И все наперебой они кричали –
«Долой того! И этого долой!»
Крестились и орали, рвали пасти,
В иконы брызжа пеной изо рта.
«Спаси нас, Боже, от такой напасти –
Смотри, вокруг какая срамота!
Гляди! Гляди, страну споили янки,
План Даллеса нас опустил на дно.
Спаси от пидораса, лесбиянки,
Еврея, и фашиста заодно!
Забьем камнями, в кровь срывая гланды,
Всех, кто не с нами, именем Твоим!
Мы защитим детей от пропаганды,
Убьем – но у порока отстоим!
Пусть враг над нами, словно коршун, кружит!..»

Был в храме вой, и шум, и тарарам.

И лишь Господь один стоял снаружи.
Они Его не пригласили в храм.



***

Я в детстве так хотел быть настоящим
Бойцом Твоим. Пополнить славы зал.
Ты мне сказал – «иди, ищи – обрящешь».
Но вот куда идти – не показал.

И я пошел, куда глаза глядели,
вслепую, спотыкаясь, наугад,
И шел часы, и дни, потом недели,
дорогой храмов, и святынь, и гат.

Я видел дно – хотя, пожалуй, днище –
где так темно, что не растут цветы,
И там, среди оборванных и нищих,
увидел чудотворцев и святых.

И вот, хожу меж них и плачу, видишь,
ничтожный и испачканный в золе.
Я Твой забытый маленький подкидыш
на этой злой безжалостной земле.

Я каждый раз ступаю на дорогу –
и вижу там следы звериных лап.
О, Господи, скажи мне, ради Бога,
кто защитит меня? Я мал и слаб.

А я же должен быть Господень Воин,
весь белый и в блистающей броне.
Но погляди – я явно недостоин,
такая ноша просто не по мне.

Смотри, я жалок, ангелы, конечно,
со мной в строю стоять не захотят.
Они спасали души человечьи,
а я – когда-то парочку котят.

Они парят в Твоем небесном войске!
А я бомжу однажды хлеба дал.
И больше, вроде, подвигов геройских
за мной никто, увы, не наблюдал.

Я воин электронного планшета,
герой сражений разве что в сети,
И Боже, если Ты читаешь это –
прости меня, пожалуйста, прости.

Я не хожу ни в церкви и ни в секты,
и лишь надеюсь, что увидишь Ты:
Я, как могу, удерживаю сектор,
Вот этот свой ничтожно малый сектор,
От полного триумфа темноты.

***



"Единственное, что нужно для триумфа зла, это чтобы хорошие люди ничего не делали."
Эдмунд Бёрк




***

Не смейте трогать бронзовых солдат!
Как больно то, что нет сегодня силы,
Чтоб защитила братские могилы
От рук, «совком» клеймящих всех подряд!

Да эти пацаны – «отцы и деды» –
Они не за советский красный флаг –
За знамя кровью пОлитой победы
Шли на врага, кишки зажав в кулак!

Боец, сложивший голову от пули
В аду под Курском пятого июля
В игре политиканов виноват?
Не смейте трогать бронзовых солдат!

В той бронзе деток не рожденных души.
И перед тем, как памятник разрушить –
Ты в бронзовые посмотри глаза:
Там деда кровь, там бабушки слеза,

А я не понимаю, не приемлю –
Могилы разрывать? Наверно, ад
Уже давно пришел сюда, на землю.
Не смейте трогать бронзовых солдат! –

И злость адреналином бьет по вене…
Мой дед был в сорок пятом ранен в Вене
Чтоб сын его – а значит, мой отец
Не стал рабом под сапогом у фрица,
Чтоб не горели печи Аушвица,
Чтоб небо не горело, наконец…

Чтоб снова страшный не настал июнь,
А вышло так, что сволочь недобита.
Простите, вы, из бронзы и гранита –
Вы за живых отдали жизнь свою:
За всех – и тех, кто вас ругает тоже.
Не за медаль, вождей или парад –

А мы и мертвым отплатить не можем.

Не разрушайте бронзовых солдат…





***

Мы уставшие дети города и асфальта,
мы давно оборвали с природой любые связи.
Невдомек нам, как рыбы на нересте крутят сальто;
или как отличают орешника лист от вяза,

и в котором часу муравьи закрывают двери,
что там кречет на скалах кричит себе без умолку;
мы не знаем (не помним?) как трутся носами звери,
как о тайной тропе волк расскажет другому волку,

как сигналит сове сова про мышей, заухав...
Мы же дети асфальта, природа нам не знакома,
мы увидим ее на рабочих столах нетбуков,
или ночью в усталом сне, что похож на кому.

Мы не вносим природу в наш статус и "интересы".
Да гори все огнем, лишь бы был интернет быстрее.
Нас не трогает в море грязь или рубка леса;
запах меда на травах июля давно не греет.

Мы в коробках живем и питаемся, чем придется.
Мы давно не природа, мы смесь сволочей и свалок.

Но скажи, отчего на закате так сердце рвется,
когда алое солнце отсвечивает на скалах?
Почему так приятно в разломе меж плит бетонных
неожиданно встретить головку чертополоха?
Почему вызывают улыбку цветов бутоны,
и приходят коты на руки, когда нам плохо?

И порою мне снится -- в тумане, как будто в вате,
слышу тихую песню, мелодия мне знакома...
И тогда среди ночи я резко сажусь в кровати,

и накинув ветровку, один выхожу из дома.
Вспомнив нечто забытое, я в электричке еду,
после долго иду, звукам ветра в ушах внимая.
И в высокой траве, улыбаясь, снимаю кеды.
И земля говорит.

И я, кажется, понимаю.




***
Я лежу в темноте.
И ты рядом – сопишь чуть слышно.
Мне же сон не идёт
/на часах уже час шестой/
Я сегодня прочел, что процентов на семьдесят (с лишним)
Человек состоит из обычной
Воды простой.
И теперь, когда я это знаю, ты мне скажи:
Где предел,
чтобы мне не допиться до дна однажды?
Я люблю твою воду, и мне без нее не жить.

Это очень особая,
Страшная очень
Жажда.




***

Нет конца у дороги: так древний мудрец учил.
Чтобы просто уйти, есть без счета путей на свете,
Только раз не ушел, а остался и приручил,
Значит, ты навсегда, ты навеки теперь в ответе.

Ночью звезды в пустыне становятся так близки,
Что попросишь -- услышат, и даже исполнить могут.
И змея, проползая, свернула себе в пески,
И в колодце была не вода, а клубничный йогурт.

Принц смеялся, бросая на землю измятый лист;
Ну, кому нужна роза, ошейник, барашек, ящик,
Если рядом есть теплый и пахнущий солнцем Лис,
Приручённый и верный, ушастый и
Настоящий...

Говорят, в наше время дружба – легенд удел,
Да и преданный друг, говорят, может только сниться.
Но я видел: когда в поле мальчик один сидел,
Рядом хвост то и дело выглядывал из пшеницы.



***

...И мы едем по краю, по странной и незнакомой
и ничейной земле. Под колесами мир течет.
Ты навеки со мной – раздирающим горло комом.
Расстояние, время и место уже не в счет,
Потому что ты воздух, пьянящий глоток эфира,
мой прыжок через самый большой болевой порог.

Я люблю тебя больше, чем все мотоциклы мира,
я люблю тебя больше ветра и всех дорог.






***

За окном был октябрьский вечер. Я в кружке ром
С чаем грел на огне. Блики света у лампы вились.
В девятнадцать пятнадцать в квартире раздался гром –
все часы вдруг, ударив, разом остановились.

Всё замедлилось, словно включили эффект в кино –
Сразу звуки притихли, а также огни притухли.
Сильный ветер внезапно мое распахнул окно,
Он все свечи задул и растаял в потемках кухни.

А потом с циферблата потрескавшихся часов
Стала сыпаться пыль, серебром в темноте сверкая.
И послышались тысячи вздохов и голосов,
И тогда началась вокруг кутерьма такая! –

Сотни резвых крылатых маленьких заводил
Отовсюду летели, как будто бы рой из улья.
Мои книги порхали по комнате, стол ходил,
Табуретки плясали вальсы, и джиги – стулья.

Холодильник подпрыгивал, словно гиппопотам,
А коты мои в страхе мяукали и шипели.
В батареи стучали соседи – «потише там!»
Только как успокоить фей – ну, на самом деле?!

Они били посуду и на пол бросали хлам,
Они выпили весь мой ром, добрались до виски.
И к полуночи дом превратился в сплошной бедлам,
Где повсюду слышны были феечек пьяных писки.

А потом они вдруг пропали – в единый миг,
Унеслись и исчезли во мраке осенней ночи.
Лишь к утру разобрал я завалы вещей и книг,
И уставший, прилег на секунду вздремнуть…

Короче,
Дорогое начальство, прошу извинить меня.
Знаю, я опоздал, но приехать не мог скорее...
В том, что я задержался, как минимум, на полдня
Виноваты, вне всяких сомнений, подонки-феи!




***

Френсису несколько лет за двадцать, он симпатичен и вечно пьян. Любит с иголочки одеваться, жаждет уехать за океан. Френсис не знает ни в чем границы: девочки, покер и алкоголь…
Френсис оказывается в больнице: недомоганье, одышка, боль.
Доктор оценивает цвет кожи, меряет пульс на запястье руки, слушает легкие, сердце тоже, смотрит на ногти и на белки. Доктор вздыхает: «Какая жалость!». Френсису ясно, он не дурак, в общем, недолго ему осталось – там то ли сифилис, то ли рак.
Месяца три, может, пять – не боле. Если на море – возможно, шесть. Скоро придется ему от боли что-нибудь вкалывать или есть. Френсис кивает, берет бумажку с мелко расписанною бедой. Доктор за дверью вздыхает тяжко – жаль пациента, такой молодой!

Вот и начало житейской драме. Лишь заплатив за визит врачу, Френсис с улыбкой приходит к маме: «Мама, я мир увидать хочу. Лоск городской надоел мне слишком, мне бы в Камбоджу, Вьетнам, Непал… Мам, ты же помнишь, еще мальчишкой о путешествиях я мечтал».
Мама седая, вздохнув украдкой, смотрит на Френсиса сквозь лорнет: «Милый, конечно же, все в порядке, ну, поезжай, почему бы нет! Я ежедневно молиться буду, Френсис, сынок ненаглядный мой, не забывай мне писать оттуда, и возвращайся скорей домой».
Дав обещание старой маме письма писать много-много лет, Френсис берет саквояж с вещами и на корабль берет билет. Матушка пусть не узнает горя, думает Френсис, на борт взойдя.
Время уходит. Корабль в море, над головой пелена дождя.
За океаном – навеки лето. Чтоб избежать суеты мирской, Френсис себе дом снимает где-то, где шум прибоя и бриз морской. Вот, вытирая виски от влаги, сев на веранде за стол-бюро, он достает чистый лист бумаги, также чернильницу и перо. Приступы боли скрутили снова. Ночью, видать, не заснет совсем. «Матушка, здравствуй. Жива? Здорова? Я как обычно – доволен всем».
Ночью от боли и впрямь не спится. Френсис, накинув халат, встает, снова пьет воду – и пишет письма, пишет на множество лет вперед. Про путешествия, горы, страны, встречи, разлуки и города, вкус молока, аромат шафрана… Просто и весело. Как всегда.
Матушка, письма читая, плачет, слезы по белым текут листам: «Френсис, родной, мой любимый мальчик, как хорошо, что ты счастлив там». Он от инъекций давно зависим, адская боль – покидать постель. Но ежедневно – по десять писем, десять историй на пять недель. Почерк неровный – от боли жуткой: «Мама, прости, нас трясет в пути!». Письма заканчивать нужно шуткой; «я здесь женился опять почти»!
На берегу океана волны ловят текущий с небес муссон. Френсису больше не будет больно, Френсис глядит свой последний сон, в саван укутан, обряжен в робу… Пахнет сандал за его спиной. Местный священник читает гробу тихо напутствие в мир иной.
Смуглый слуга-азиат по средам, также по пятницам в два часа носит на почту конверты с бредом, сотни рассказов от мертвеца. А через год – никуда не деться, старость не радость, как говорят, мать умерла – прихватило сердце.
Годы идут. Много лет подряд письма плывут из-за океана, словно надежда еще жива.
В сумке несет почтальон исправно
от никого никому слова.




***

Я маленький игрушечный солдат:
В войну опять по выходным играю,
Стреляю, понарошку умираю,
Игрушечный сжимая автомат...

Я маленький игрушечный пират –
В татуировках и в вещах дурацких,
Качаю файлы с торрентов пиратских,
Пью черный ром, бываю часто пьян,
Раз в год, не чаще, вижу океан,

Сокровищ карты нету – чистый лист…
Я маленький игрушечный фашист:
Кричу о чистоте арийских наций,
Но ежели поглубже разобраться,
То кто из нас, на самом деле, чист?

Я маленький игрушечный поэт –
Пишу стихи в игрушечном журнале
Про жуть моих игрушечных реалий
И про войну, которой тоже нет,
Про бытие – во сне и наяву –
В стране, где понарошку, год от года
Дурная власть играется с народом,
Где не по-настоящему живу.

Я весь такой игрушечный! Зато
Себя не дал реальности калечить.
Кто ты такой, чтоб мне противоречить,
Большое Настоящее Ничто?
Пускай бывает нелегко порой,
Пускай мои стихи сойдут за бредни.

Зато в своей игрушечной легенде,
Я Настоящий маленький Герой.



Tags: война, кладбисче саша, религия, стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments