жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Михаил Юдовский. Любимые стихи (8). Часть 1


Открыла вчера для себя новое имя - Михаил Юдовский. Как обычно это бывает, где-то натолкнулась на несколько его строк, которые здорово зацепили, а потом захотелось продолжить знакомство с автором. Я читала и читала его стихи на разных сайтах, и не могла остановиться - хотя запоем их глотать нельзя, их надо медленно смаковать, перебирая губами каждую строчку и пробуя ее на вкус. Эти стихи не из тех, которые можно пробежать глазами по диагонали и этого будет достаточно для их понимания. Здесь надо работать самому тоже. И одновременно получать удовольствие от великолепного русского языка, от свежих рифм, от оригинальных образов, от интересных сравнений, эпитетов, аллюзий, параллелей...


Related image


Михаил Юдовский родился 13 марта 1966 года в Киеве.

В 1992 году переехал в Германию.

В 2009 году в Украине вышла книга М. Юдовского «Поэмы и стихи». Поэзию и прозу автора опубликовали литературные журналы и альманахи в Украине, России, Германии, Великобритании, Финляндии, Израиле, Австралии и США.




* * *
Я зимовал, веснел, летал и осенял,
крошился, словно лёд, и сыпался, как бисер,
меж ласками менад и лавками менял,
меж летописью букв и скорописью чисел.

Мне пели времена цикадами секунд,
насвистывал простор верстою воробьиной.
И сердца моего рубиновый корунд,
разламываясь, тёк сочащейся рябиной.

Я мускусом пропах от бешенства эпох.
Юродивая жизнь во всех скабрёзных видах
плясала надо мной. И мне дарила вдох.
И знала, что в ответ я подарю ей выдох.



* * *

Мне ничего не изменить.
Висит, блестя на солнце, нить
Меж пунктом А и пунктом Б,
И я иду по ней к тебе,
Туда, где ты меня не ждешь,
Не приютишь и поймешь
Те драгоценные слова,
Что я несу из пункта А.
И так как некого винить,
Я обвиняю эту нить
Во всех известных мне грехах
И, пнув ее ногою, – трах! –
Срываюсь вниз ко всем чертям
И остаюсь навечно там,
Меж пунктом А и пуктом Б,
Лежать, и по моей губе
Ползет ехидый муравей
И полагает, будто пень я.
И я, держась иного мненья,
Не знаю, кто из нас правей.





***
С ее приходом вечер перестал
быть томным, став двухтомным. В темноте
светился, как магический кристалл,
аквариум без рыб, поскольку те
взлетели вверх икринками огня,
скользнув по ней, приветствуя меня,
переливаясь плавно и певуче
настолько, что кружилась голова.
И нам шептали на ухо беззвучья,
и от волненья путали слова.

А после мы лежали в тишине
лицом к лицу. И улица в окне
плыла, и фонари гляделись прямо,
и, как паук, спустившись по стене,
крестообразно тень оконной рамы
покоилась на нас и простыне.

И пробуя пространство на изгиб,
ватага электрическая рыб
на сумеречных комнатных форпостах,
оранжево светясь, как апельсин,
чертила «мене, текел, упарсин» –
не столько нас пугая, сколько воздух.



(Мой P.S. Если кто-то не знает значение этой фразы, то вот ее пояснение:

Мене, мене, текел, упарсин (по-арамейски означает буквально «мина, мина, шекель и полмины» (меры веса), в церковнославянских текстах «мене, текел, фарес») — согласно библейскому преданию — слова, начертанные на стене таинственной рукой во время пира вавилонского царя Валтасара незадолго до падения Вавилона от рук Кира. Объяснение этого знамения вызвало затруднения у вавилонских мудрецов, однако их смог пояснить пророк Даниил: Вот и значение слов: мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах и найден очень лёгким; Перес — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам.

В светской культуре эти слова стали условным обозначением предзнаменования смерти именитых персон. )



* * *

Но с той минуты, как тоска, звеня,
вошла  шальною пулею в меня
да так, что сердце биться перестало –
на миг, на полмгновения, на треть,
и мне хотелось жить, и умереть,
и замереть подобием кристалла –

с тех пор, в свою прозрачность заглянув,
творец видений, вольный стеклодув,
я наблюдаю странные картины,
когда летит над таинством полей
янтарь шмелей, созвездье журавлей
и серебро сентябрьской паутины.

В чернильных пятнах проступившей тьмы
горят костры, походные дымы
клубятся над развалинами снега.
И шепчет чья-то тень, из века в век
ложась посмертно на безмолвный снег:
«Верните мне родного человека».

Земля меняет плоть материков,
суденышки меняют моряков,
столетия меняют поколенья.
И мухой, заключенной в янтаре,
я остаюсь в ушедшем январе –
себя лишенной сиротливой тенью.




* * *

Я, угодивший в стальную орду,
в жесткие мякоти, в рыхлые тверди,
словно таблетку катаю во рту
это столетие с привкусом смерти.

Мне бы, как Гамлету, в собственном сне
спиться, забыться, оглохнуть от спячки.
Что за создатель отправил ко мне
хмурого ангела белой горячки?

Боже, которого, может быть, нет,
ты, разрушая вселенский порядок,
призмой готов преломить этот свет
на семицветие бешеных радуг.

Дай мне прожить от глотка до глотка,
воя с волками, шагая с полками.
Что ж ты, небесный, торгуешь с лотка
нашими жизнями, как пирожками?

Сотни неведомых мне хороня,
я прошепчу накануне итога:
если во мне не осталось меня,
где же отыщется место для Бога?





* * *

В больничной палате лежит старик.
На тумбочке – челюсть в стакане, рыжий парик,
газета с кроссвордом, карандаш, очки.
Зрачки старика, беспокойные, как паучки,
бегают, разглядывают стены и потолок
сквозь перистые облака поволок,
губы шевелятся, растягивая края,
словно спрашивают: «Я это или не я?»

Медесестра гладит ему лоб
и ненавидит, думая: «Чтоб
провалился твой лоб в морщины,
а я, лежа на пляже в Хуйегознаетгде,
глядя, как солнце катится по воде,
гладила… что-то другое… у другого мужчины –
молодого, красивого, как античный Бог,
переворачивалась на левый, на правый бок,
на живот, на спину, открывала ему закрома…
Боже, я, кажется, схожу с ума».

Старик разглядывает медсестру,
думая: «Тому полвека, если не вру,
была у меня похожая – кажется, в Испании…
Нет – на Лазурном берегу.
День и ночь не вылезали из спальни и…
Что вспоминать – всё равно уже не смогу.
И волосы у нее такие же, и губы,
и глаза – острые, как ледорубы.
Только та меня любила, а эта
мечтает сжить поскорей со света».

– Вы улыбаетесь? С вами всё в порядке?
– Абсолютно. Просто вспомнил старую шутку.
Пока я со смертью играю в прятки,
дай-ка мне, милая, подкроватную утку.
Раньше ходил по самому краю,
а теперь не могу сходить в туалет…
Не бойся – я уже умираю.
– Что вы… Живите тысячу лет.
– Я бы рад – лишь бы действовать тебе на нервы.
Небось, противно видеть старика нагим?
Какие вы все прекрасные, какие же вы все стервы…
Вот что – поцелуй меня и ступай к другим.

Парик рыжел, будто солнце, плавала челюсть в воде,
буквы выпрыгивали из кроссворда, учинив восстание.
«Кажется, я увижу ее – в Хуйегознаетгде».
«Кажется, я встречалась с ним – где-то в Испании».





***
Я хотел бы не верить ни в горькую суть чужестранства,
Ни в отечества дым с первозданной его наготой.
Но повсюду меня, словно тень, настигает пространство,
Суеверно, как пальцы, скрестив широту с долготой.

В этой сетке запутаться просто. Но выбраться сложно.
Разве только взлететь в небеса. Но и там пустота.
Всё известное ложно. И всё неизвестное ложно.
И в глухой окоем упирается жизни верста.

Я, должно быть, привык, как тетрадь, перелистывать страны.
Я открыт для всего, но с собою едва ли знаком.
Наступившая ночь, наклонившись, залижет мне раны,
Как закату-щенку почерневшим своим языком.





* * *

Хочу успеть, хочу посметь
словами выразить иными
твое рождение и смерть
и промежуток между ними.

Спускайся вверх, поднявшись вниз,
покуда наши жизни немо
то умещаются в дефис,
то не вмещаются в поэмы.

Молись, безбожная душа,
творись, телесная бесплотность.
Мертвеет воздух, не дыша,
и длится вечно мимолетность.

Tags: стихи, юдовский михаил
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments