жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Дима Быков. Любимые стихи. Лирика. Часть 3 ( 8 )




К вопросу о роли детали в структуре прозы


Кинозал, в котором вы вместе грызли кедрач
И ссыпали к тебе в карман скорлупу орехов.
О деталь, какой позавидовал бы и врач,
Садовод при пенсне, таганрогский выходец Чехов!

Думал выбросить. И велик ли груз - скорлупа!
На троллейбусной остановке имелась урна,
Но потом позабыл, потому что любовь слепа
И беспамятна, выражаясь литературно.

Через долгое время, в кармане пятак ища,
Неизвестно куда и черт-те зачем заехав,
В старой куртке, уже истончившейся до плаща,
Ты наткнешься рукою на горстку бывших орехов.

Так и будешь стоять, неестественно прям и нем,
Отворачиваясь от встречных, глотая слезы...
Что ты скажешь тогда, потешавшийся надо всем,
В том числе и над ролью детали в структуре прозы?





ЭЛЕГИЯ

Раньше здесь было кафе "Сосиски".
Эта столовка - полуподвал -
Чуть ли не первой значится в списке
Мест, где с тобою я пировал.

Помню поныне лик продавщицы,
Грязную стойку... входишь - бери
Черного хлеба, желтой горчицы,
Красных сосисок (в порции - три).

Рядом, у стойки, старец покорный,
Кротко кивавший нам, как родне,
Пил неизменный кофе цикорный -
С привкусом тряпки, с гущей на дне.

Рядом был скверик - тополь, качели, -
Летом пустевший после шести.
Там мы в обнимку долго сидели:
Некуда было больше пойти.

Нынче тут лавка импортной снеди:
Детское пиво, манговый сок...
Чахнет за стойкой первая леди -
Пудреный лобик, бритый висок.

Все изменилось - только остался
Скверик напротив в пестрой тени.
Ни продавщицы больше, ни старца.
Где они нынче? Бог их храни!

Помнишь ли горечь давней надсады?
Пылко влюбленных мир не щадит.
Больше нигде нам не были рады,
Здесь мы имели вечный кредит.

...Как остается нищенски мало
Утлых прибежищ нашей любви -
Чтобы ничто не напоминало,
Ибо иначе хоть не живи!


Помнить не время, думать не стоит,
Память, усохнув, скрутится в жгут...
Дом перестроят, скверик разроют,
Тополь распилят, бревна сожгут.

В этом причина краха империй:
Им предрекает скорый конец
Не потонувший в блуде Тиберий,
А оскорбленный девкой юнец.

Если ворвутся, выставив пики,
В город солдаты новой орды, -
Это Создатель прячет улики,
Он заметает наши следы.

Только и спросишь, воя в финале
Между развалин: Боже, прости,
что мы тебе-то напоминали,
Что приказал ты нас развести?


Замысел прежний, главный из главных?
Неутоленный творческий пыл?
Тех ли прекрасных, тех богоравных,
Что ты задумал, да не слепил?






***
Из серой тучи тянут нить
Белей белил.
Вот снег сказал: «Пора валить!» —
И повалил.
Не может быть, чтоб просто так
Летел с утра —
Он получил какой-то знак:
Уже пора.
Валить, наверное, пришлось.
О нем давно
Небесный Мамонтов небось
Снимал кино:
О темных связях, воровстве,
Деньгах, еде…
И вот теперь его в Москве —
Как нас везде.

Из тучи, словно из тюрьмы,
Слетает снег.
Он валит так, как валим мы —
Который век?
Мы завалили все пути
И все умы.
Не разобрать, не разгрести —
Повсюду мы.
Перевернули кверху дном
Небесный скит.
Снег валит ночью, валит днем.
Москва стоит.
Буксуют белые стада
Ночных авто.
Не успевает никуда
Уже никто.
Под белой шапкой неживой —
Родимый край.
Куда ты валишь, Боже мой?
Ведь здесь не рай.
Куда ты валишься, поток
Сухой воды?
Из новостей у нас, браток, —
Одни суды.
Не покрывай родной простор,
Назад стремись!
Тут если кто еще не вор,
То экстремист.
Над каждым – чаемая жуть,
Незримый грех,
И чтоб согласие вернуть,
Посадят всех.
Но валит снежная крупа,
Давя, слепя…
Ползет недвижная толпа,
Кляня себя.
У всех сосульки на усах,
Как у моржей…
Должно быть, там, на небесах
Еще хужей.

Он валит, валит. Даль пестра,
Вокруг бело,
И гастарбайтеры с утра
Скребут его.
Им надоели холода
И клонит в сон.
Они нападали сюда,
Почти как он.
Гудит который год подряд
Экспертов рать:
Что с ними делать? Слать назад?
Гражданство дать?
Темно с утра, темно с шести,
Темно уму…
Здесь ничего не разгрести
И никому.
Такой сезон у всей страны,
У всех элит.
Осталось только ждать весны.

Или валить.




***

«Еще пугает слово «никогда»».

Н.С.

Я назову без ложного стыда
Два этих полюса:
Дурак боится слова «никогда»,
А умный пользуется.
И если жизнь его, как голова,
Трещит-разламывается,—
Он извлекает, как из рукава,
Величье замысла.
Я не увижу больше никогда
Тебя, любимая,
Тебя, единственная, тебя, балда
Себялюбивая.
Теперь ты перейдешь в иной регистр
И в пурпур вырядишься.
Отыгрывать назад остерегись:
Вернешься — выродишься.
Мне, пьедестала гордого лишась,
Тебя не выгородить —
А так еще мы сохраняем шанс
Прилично выглядеть.

Я, грешный человек, люблю слова.
В них есть цветаевщина.
Они из мухи делают слона,
Притом летающего.
Что мир без фраз? Провал ослизлой тьмы,
Тюрьма с застольями.
Без них плевка не стоили бы мы,
А с ними стоили бы.

Итак, прощай, я повторяю по
Прямому проводу.
Мне даже жаль такого слова по
Такому поводу.
Простились двое мелочных калек,
Два нищих узника.
А как звучит: навек, навек, навек.
Ей-богу, музыка.

2004 год






Si tu,
si tu
     si tu’t imagines...

Queneau


Люблю,
люблю,
люблю эту пору,
когда и весна впереди еще вся,
и бурную воду, и первую флору,
как будто потягивающуюся.
Зеленая дымка,
летучая прядка,
эгейские лужи, истома полей...
Одна
беда,
что все это кратко,
но дальше не хуже, а только милей.

Сирень,
свирель,
сосна каравелья,
засилье веселья, трезвон комарья,
и прелесть бесцелья,
и сладость безделья,
и хмель без похмелья, и ты без белья!
А позднее лето,
а колкие травы,
а нервного неба лазурная резь,
настой исключительно сладкой отравы,
блаженный, пока он не кончится весь.


А там,
а там —
чудесная осень,
хоть мы и не просим, не спросим о том,

своим безволосьем,
своим бесколосьем
она создает утешительный фон:
в сравнении с этим свистящим простором,
растянутым мором, сводящим с ума,
любой перед собственным мысленным взором
глядит командором.
А там и зима.

А что?
Люблю,
люблю эту зиму,
глухую низину, ледовую дзынь,
заката стаккато,
рассвета резину,
и запах бензина, и путь в магазин,
сугробов картузы, сосулек диезы,
коньки-ледорезы, завьюженный тракт,
и сладость работы,
и роскошь аскезы —
тут нет катахрезы, все именно так.

А там, а там —
и старость, по ходу
счастливую коду сулящий покой,
когда уже любишь любую погоду —
ведь может назавтра не быть никакой.
Когда в ожиданье последней разлуки —
ни злобы, ни скуки.
Почтенье к летам,
и взрослые дети,
и юные внуки,
и сладкие глюки,
а дальше, а там —
небесные краски, нездешние дали,
любви цинандали, мечты эскимо,
где все, что мы ждали, чего недодали,
о чем не гадали, нам дастся само.

А нет —
так нет,
и даже не надо.
Не хочет парада усталый боец.
Какая услада, какая отрада,
какая награда уснуть наконец,
допить свою долю из праздничной чаши,
раскрасить покраше последние дни —
и больше не помнить всей этой параши,
всей этой какаши,
всей этой хуйни.




 ***
Не для того, чтоб ярче проблистать
Иль пару сундуков оставить детям, —
Жить надо так, чтоб до смерти устать,
И я как раз работаю над этим.







nostradamvs


Тим Скоренко






Трудно Быкова переводить. Его игру слов передать вообще, по-моему, невозможно. Но вдохновившись моим предыдущим переводом "Письма", я взялся за "Двенадцатую балладу".


Дмитрий Быков. "Двенадцатая баллада"

That’s ok, I say. That’s ok, then I say to you – I accept your ruthlessness: you have reasons. But imagine, please, that I’ve paid my due and I’ve found another business. I’ll be truthful, I’ll greet you whenever we meet, I’ll bow low to you, I’ll be safe and useless. It is quite impossible, nowise, they answer me, we can’t maintain your life, excuse us.

That’s ok, I say. That’s ok, then I say to them – I throw up the towel, decrease and narrow, I become inaudible, invisible and than I conceal myself in a kind of a burrow, I am meek and mild, only “yes” and “aye”, I become a landscape, unapparent, pure… We can’t possibly do it, they say. Good bye: full surrender and total death, be sure.

That’s ok, I whisper – it’s nothing at all to save, I’m aware that I’m a spot, an illness – let’s concede I ride roughshod over myself, let’s concede I stoop to beg for forgiveness! For the sake of your women, children, cripples – belay! – you can't get any sense out of me, my dear!

No, they answer. No quarter, no respites, no delays: such model as you must finally disappear.

That’s ok, I say, what of it? – we’re at the ring, – make a lot of attempts, benefit is zero. In this case I’ve to show you and your foolish king such a bearded trick, feigning I’m a hero. I’ve to launch to the Universe your lousy corpses hash, then reducing you to a stardust status – if you think that I like it – it’s your mistake, your trash, but you’ve forgot all the rules and statutes. One-two-three. Straight line as a cord. Telescopic sight, a flash: fly, my barrel leaver. I am terribly bored with it, my Lord. I'm terribly bored, would you believe it?..


Вот так выглядит оригинал:

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю тогда. Беспощадность вашу могу понять я. Но допустим, что я отрекся от моего труда и нашел себе другое занятье. Воздержусь от врак, позабуду, что я вам враг, буду низко кланяться всем прохожим. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Сохранить тебе жизнь мы никак не можем.

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю я им. Поднимаю лапки, нет разговору. Но допустим, я буду неслышен, буду незрим, уползу куда-нибудь в щелку, в нору, стану тише воды и ниже травы, как рак. Превращусь в тритона, в пейзаж, в топоним. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Только полная сдача и смерть, ты понял?

Хорошо, говорю. Хорошо же, я им шепчу. Все уже повисло на паутинке. Но допустим, я сдамся, допустим, я сам себя растопчу, но допустим, я вычищу вам ботинки! Ради собственных ваших женщин, детей, стариков, калек: что вам проку во мне, уроде, юроде?

Нет, они говорят. Без отсрочек, враз и навек. Чтоб таких, как ты, вообще не стало в природе.

Ну так что же, я говорю. Ну так что же-с, я в ответ говорю. О как много попыток, как мало проку-с. Это значит, придется мне вам и вашему королю в сотый раз показывать этот фокус. Запускать во вселенную мелкую крошку из ваших тел, низводить вас до статуса звездной пыли. То есть можно подумать, что мне приятно. Я не хотел, но не я виноват, что вы все забыли! Раз-два-три. Посчитать расстояние по прямой. Небольшая вспышка в точке прицела. До чего надоело, Господи Боже мой. Не поверишь, Боже, как надоело.





***
В стае соратников холодно мне,
В стаде противников — тесно…
Нету мне места на этой Земле.
Это и есть мое место.





Tags: английский язык, быков дмитрий, скоренко тим, стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments