жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Быков о евреях. Часть 1



МОСКОВСКОЕ ВРЕМЯ СЕМЬ-СОРОК...


В своих довольно провокативных «Протоколах сионских мудрецов», опубликовать которые отважилось три года назад только «Новое время» (остальные блюли политкорректность), Михаил Веллер озвучил главный парадокс еврейского самосознания: страшно глядеть в зеркало и понимать, что ты видишь ЕВРЕЯ.
И то правда: ЕВРЕЙ — это всегда другой, вторит Веллеру Александр Мелихов в «Изгнании из Эдема». Всегда чужой. И вдруг — я. Не я, не может быть, избыть немедленно! Не избывается. Это клеймо несмываемое. И тут мне приходит на память замечательная «Маска» Станислава Лема: там, в фантастическом инопланетном средневековье, некая прекрасная женщина должна привлечь, влюбить в себя и убить мудреца и поэта Арродиса. Она знает, что в ее объятиях он умрет, хотя не знает даже, какая часть ее тела таит смертельный яд (потом выясняется — руки).
Лем задавался вопросом, как всегда, довольно узким и специфическим: может ли искусственный интеллект перепрограммировать сам себя? У него выходило, что не может: героиня умудрялась выскользнуть из женского обличья (оказавшись металлической многоножкой, упрятанной в роскошную плоть), сбежать — но предназначение исполняла все равно, по стечении полуслучайных обстоятельств. Оставалось самоуничтожиться. Точно так же ничего не может с собой сделать и еврей. Это одно из самых убедительных свидетельств бытия Божия, что подметил еще Розанов, видевший в русско-еврейской коллизии ключ к основам бытия. Тут действительно виден почерк Бога, который, как правило, мало думает о человеческих трагедиях, когда осуществляет свои планы. Еврей запрограммирован. Перепрограммировать себя ему не дано. Единственный вариант — самоуничтожение, но и оно каким-то косвенным образом сработает на осуществление программы. Евреи заброшены в мир с некоей целью, гадать о которой можно бесконечно, — осуществление ее пока далеко, и даже главные специалисты в еврейском вопросе — антисемиты — не пришли пока к единому мнению относительно конечного результата еврейской многовековой деятельности в мире. Одни говорят, что цель евреев — установление своего господства и небывалой диктатуры. Другие — что евреи, напротив, стремятся к максимальной свободе, предельной эмансипации личности, и такова, следовательно, генеральная интенция всемирной истории. Третьи резонно замечают, что еврейская мораль двойственна, а потому судить об их цели преждевременно: с одной стороны, евреи действительно выступают носителями идеи свободы, бунта, нонконформизма. Нет такого национально-освободительного движения, в котором они не сыграли существенной роли (если вообще имелись на данной территории), нет такой революции, которую бы они не поддержали, и такой интеллектуальной моды — чаще всего деструктивного свойства, — адептами которой не выступили бы. Но это, что называется, внешняя, экстравертная сущность еврейства; внутри же еврейского социума господствуют законы предельно жесткие, регламентирующие каждый шаг. Воистину, никакая другая нация не сохранилась бы в рассеянии! Исключение составляют разве что цыгане, чей имморализм еще более последователен, но не столь хитер, как еврейский морализм: сохраниться как нация цыгане смогли, а для переделки мира у них кишка оказалась тонка. Может быть, это некая неудачная проба перед тем, как распылить евреев.

Так вот, сильнее всего в так называемом еврейском вопросе меня мучает именно иудейская двойственность, строжайшее запрещение себе всего того, что евреи требуют разрешать другим! Вестники свободы и эмансипации, внутри своих общин они не допускают ни свободы, ни эмансипации; ловко разделываются с диссидентами вроде Спинозы; неуклонно блюдут касты и по мере сил препятствуют межнациональным бракам (вопреки легенде о том, что «подкладывают» своих развратных дочерей чистым, но похотливым русским витязям). Возвещая свободу от национальных предрассудков, сами евреи скованы ими по рукам и ногам; проповедуя интернационализм, сами оказываются жесточайшими националистами. Занятно и то, что, считаясь плохими солдатами в этнически чуждых армиях, сами евреи в своей собственной израильской армии демонстрируют чудеса храбрости, патриотизма и технической оснащенности. Поистине, их послали разрушить чужие дома и возвести собственный!

Эта версия (или, если хотите, интеллектуальная спекуляция) оскорбляет меня самого. В конце концов, мой дед прошел всю войну, хотя имел возможность получить бронь, и воевал отлично. Моя мать, наполовину еврейка (а полуевреев, по справедливому замечанию антисемитов, не бывает), терпеть не может демократию и тяготеет к просвещенной монархии, а русскую литературу, которую всю жизнь преподает, знает много лучше Александра Проханова — почему-то я уверен в этом. Да можно набрать миллионы единичных отклонений от описанной схемы — однако поколебать меня довольно трудно.

Бродский мог сколько угодно открещиваться от своего еврейства, постоянно повторяя: «Я плохой еврей», и даже писать по стихотворению на каждое Рождество — как говорил он сам, ко дню рождения наиболее чтимого им Человека; однако апология Ветхого Завета, содержащаяся в большинстве его эссе и интервью, слишком несомненна, чтобы можно было говорить о его христианстве. Ветхий Завет представляется ему более иррациональным, а следовательно, и более величественным. В нем нет христианской идеи воздаяния (идеи, к слову сказать, вовсе не христианской, а только используемой христианством время от времени; настоящая христианская идея — идея отказа вместо борьбы, гибели вместо компромисса). В Ветхом Завете нет причинно-следственных связей, нет человеческой логики — есть лишь первозданное, природное, внеморальное величие, и это величие Бродского восхищало. Как, например, море или небо, как любые любимые им огромные пустынные пространства. В этом космическом холоде затеплился огонь человеческой морали — но она кажется Бродскому слишком человеческой. Апология человека, которую предлагает христианство, вообще не нравится великим идеалистам вроде Ницше. Им абсолют подавай.
Ветхий и Новый Завет совместить очень трудно — начнем с того, что у них разный адресат, по гениальному замечанию Павла Флоренского (высказанному под псевдонимом в антисемитской книжке «Осязательное и обонятельное отношение евреев к крови», написанной как диалог в письмах между Розановым и Флоренским). Ветхий Завет обращен к иудеям, Новый — ко всему человечеству. Ветхий описывает законы выживания в мире, законы необъяснимые, жестокие, часто никак не мотивированные. Ветхим должны руководствоваться правитель, солдаты, водители племен. Новый не учит выживанию — напротив, он-то и дает нам наглядный урок жизни, в которой все направлено ПРОТИВ выживания. Не ищите себе богатств на земле, не заботьтесь о пропитании, при первой возможности отважно и радостно устремляйтесь навстречу смерти (но как объяснить персонажу компьютерной игры, что на следующем уровне будет интереснее?) Ветхий — величие неочеловеченных, неодухотворенных пространств, величие, которым Господь отвечает на ропот Иова. Новый — величие человеческой воли, единственного недетерминированного, свободного явления в мире. И что самое ужасное — ветхозаветная культура, стоящая на жесткой иерархии, жестоковыйная, по силе и частоте запретов приближающаяся к исламу, до сих пор не может простить христианству его свободы, его беззаконного бунта. Казалось бы, эта коллизия давно отошла в прошлое: «Рабби, что делать, если мой сын принял христианство?» — «Господь сочувствует вам, но у него те же проблемы». Однако берем вполне современную книжку недавно умершего ученого, диссидента, правозащитника Э. Менделевича, которую его ученики и последователи издали в Орле. Менделевич исследует вопрос о подлинности евангельских свидетельств, находит там тьму противоречий и, как истинный буквалист, выискивает несуществующие; глумливо, с каким-то необъяснимым желчным раздражением, с каким-то зудом кощунства доказывает, что никакого Христа не было и быть не могло! Совпадение? Нет тут никакого совпадения, есть чистейшей воды закономерность: он и в жизни был буквалистом, законником, ТАЛМУДИСТОМ.

Отсюда следует совсем уж кощунственное предположение, которое, однако, многими русскими антисемитами сделано давно. Не зря Константин Васильев с упоением изображал Илью Муромца, стрелами сшибавшего православные кресты с церквей. Настоящий антисемит, такой, как Геннадий Пиманов, должен пойти дальше банальных юдофобов с хоругвями — и прийти к отрицанию христианства, к которому раньше всех пришел, естественно, Розанов. Догадка его в том и заключалась, что СЕБЕ евреи оставили культ фалла, плодородия, семейственности (о, эта пресловутая еврейская семейственность, лоскутки, бебехи, жалкая утварь!), — а ДРУГИМ навязали философию отказа от жизни, аскетизма, бесплодия. Отсюда и розановский «Темный лик», и антихристианство Ницше, и ненависть отдельных русских вагнерианцев к православию — то ли дело тевтонский дух... И подите вон с вашими Кириллом и Мефодием, у нас была своя Велесова книга!

Вот до чего в своем логическом развитии должна дойти конспирологическая гипотеза антисемитов: христианство придумано иудеями исключительно для того, чтобы сбивать с панталыку другие народы. Выдумка поистине бесовская, неотразимо привлекательная, как всякая апокалиптическая секта: стремление к смерти в человеке не менее сильно, чем инстинкт самосохранения, и игра на этой темной, подспудно-эротической страсти — вполне в духе еврейства. Христианство — гениальная обманка, заброшенная в мир: вы не ищите себе сокровищ на земле, а мы тем временем их подберем!

Вот так в общих чертах выглядит функция еврейства в мире при беспристрастном рассмотрении. Не исключено, что перед нами еще одна замечательная обманка, с помощью которой еврейский журналист пытается одурманить русских, чтобы их же потом тем верней обвинить в антисемитизме. Известно ведь, что еврейский вопрос поднимают чаще всего сами евреи — чтобы сыграть на своей угнетенности; отдельные евреи вроде Александра Гордона это уже поняли, но продолжают бессознательно осуществлять свою миссию, провоцируя и дробя русское общество. Но кто же вложил нам эту способность увлекательно излагать, дурманя чужие головы? Кто сделал евреев подлинными королями журналистики? И не есть ли это часть генерального плана? Нечто подобное чувствую я, когда смотрю в зеркало — и вижу в нем еврея. А потом перечитываю свои статьи — и нахожу в них то же самое.

Думайте, думайте. А я пойду пока воспитывать своих русских детей, рожденных от коренной сибирячки. Кто вложил мне эту тягу исключительно к русским, к активному освоению чужих пространств, к засеванию своими семенами все большего числа территорий? Никогда не любил ни одну еврейку…


*********************************************


ДВЕСТИ ЛЕТ ВМЕСТО

Планировался разговор о сборнике поэзии тридцатилетних, но под занавес года случилось событие куда более значимое: Александр Солженицын опубликовал второй том своего исследования «Двести лет вместе». Стало ясно, для чего оно затевалось. Сколько могу судить по прессе, копья пока не ломаются: народ либо вдумчиво читает пятисотстраничную книгу, либо пребывает в шоке. И то сказать: адекватная реакция на нее почти невозможна. Начнешь защищать евреев — сразу признаешься в собственном еврействе, да еще и злокозненном, злонамеренном, лживом, передергивающем и проч. А одобрять солженицынскую работу, с ее уж очень явной пристрастностью и очень специфическими выводами,— тоже выходит как-то не того. Для большинства либералов (кроме самых оголтелых) Солженицын остается святыней.
Нашим почвенникам, конечно, давно уже хотелось, чтобы евреев обругал кто-нибудь безусловно авторитетный. Кто-то, чьего авторитета не подорвешь. Не шизофреник Климов, не бездарный Личутин, не эзотерик-евразиец и не сектант-фанатик, а человек с мировой славой и безупречным прошлым. Даже Шафаревич не потянул — гуманитарии не могут оценить всей его математической гениальности. Теперь они вроде как дождались. В защиту русского ксенофобского почвенничества высказался человек, чьего авторитета, как полагают современные славянофилы, уже ничем не подорвать. И вот здесь они ошиблись действительно радикально.
Наше время, во многих отношениях отвратительное, хорошо одним: многое начинается сызнова, многое приходится делать с нуля, в том числе и репутации. Все деградировало, все сметено могучим ураганом, и можно высказать некоторые крамольные мысли, которые еще вчера вызвали бы громы и молнии на голову неосторожного оратора. Так вот: рискнем сказать, что крупные русские писатели были в большинстве своем людьми неумными, и ничего страшного в этом нет — по крайней мере, это никак не сказывалось на качестве их художественных текстов.
Подчеркиваю: речь идет о прозаиках. Гумилев не зря называл поэтов «самыми умными людьми на земле» и уверял, что любой, даже посредственный поэт будет управлять державой лучше самого изощренного политика. Поэзия — хотя она и «должна быть, прости Господи, глуповата»,— в самом деле как-то благотворно влияет на ум: возможно, тут играет роль своеобразная комбинаторика, необходимость из тысячи словесных комбинаций выбрать лаконичнейшую и благозвучнейшую. Умнейшим человеком России (что и Николай признавал) был Пушкин; поразителен ум Лермонтова и гениальная интуиция Блока, уже в восемнадцатом году понявшего, что большевизм — явление не столько анархическое, сколько монархическое. Необыкновенно умны были Цветаева и Мандельштам, чьи стиховедческие работы гораздо точнее и тоньше всего, что написали в ХХ веке профессиональные стиховеды. Короче, на умных поэтов нам везло, а вот с умными прозаиками напряги.

Книга Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями» поражает именно глупостью: человек, двадцатитрехлетним юношей написавший «Страшную месть», несет такую откровенную и, главное, смешную чушь о пользе публичного чтения вслух русских поэтов, что публика не зря восприняла его книгу как прямое издевательство, несмешной и оскорбительный розыгрыш. Как только прозаик берется теоретизировать — пиши пропало: Достоевский гениален, когда говорит о психологии, но стоит ему коснуться геополитики, правительства или Стамбула — выноси святых. Толстой — это пример наиболее яркий: положим, в «Войне и мире» есть еще здравые мысли, почерпнутые, впрочем, большей частью у Шопенгауэра,— а в «Анне Карениной», слава Богу, и вовсе нет авторских философских отступлений,— но все его земельные теории, его педагогический журнал «Ясная Поляна», статья «Кому у кого учиться: крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят», его Евангелие, из которого выхолощено чудо, а восточные реалии для простоты заменены на отечественные типа сеней и овина… Трудно представить себе что-нибудь более скучное, плоское и безблагодатное, чем теоретические и теологические работы Толстого. Статья же его «О Шекспире и о драме», равно как и трактат «Что такое искусство», поражают такой дремучей, непроходимой глупостью, что поневоле уверишься: великий писатель велик во всем. Неадекватность его больше обыкновенной человеческой неадекватности, в ней есть какой-то титанизм, временами смехотворный, но и внушающий уважение. Этот великий знаток человеческой и конской психологии делался титанически глуп, стоило ему заговорить о политике, судах, земельной реформе, церкви или непротивлении злу насилием. Вот почему толстовское учение и подхватывалось в основном дураками, и сам Толстой ненавидел и высмеивал толстовцев — очень часто в лицо. «Вы создали общество трезвости? Да зачем же собираться, чтобы не пить? У нас как соберутся, так сейчас выпьют»…
Некоторым исключением выглядит Чехов, который о мировых вопросах старался не рассуждать и откровенно скучал, когда при нем заговаривали на трансцендентные темы. Но некоторые обмолвки в письмах и свидетельства современников заставляют предположить, что и он в своих прогнозах (и в оценках людей) бывал близорук, как и в жизни, и при этом как-то особенно, от рождения, глух к метафизике. Вот почему и самые симпатичные его персонажи ущербны, плосковаты: нет второго дна, есть удручающая одномерность и пошлость, которую и автор прекрасно чувствует — только взамен ничего не может предложить, кроме помпезной и скучной демагогии насчет прекрасного будущего, в котором все будут трудиться, трудиться, а вечерами читать… Не стану напоминать, какую чушь периодически нес Набоков, как субъективны и завистливы его литературные оценки и насколько сомнительны политические — особенно замечание 1943 года о тождестве Гитлера и Сталина; а чего стоит его мысль о том, что переводить стихи можно только прозой, и многолетняя, полная оскорблений и напыщенности полемика со всем светом по этому поводу?!

Это не значит, что в России не было умных прозаиков. Были — но они не претендовали быть великими. В набор непременных качеств великого писателя у нас всегда входит великая глупость. Кто претендует быть только выдающимся — тот еще может спастись, как Трифонов, Маканин или Искандер, у которых вроде бы все данные для попадания в классики. Не хотят: понимают, чем дело пахнет. Кто хочет истинного величия — тот непременно обязан нести чушь, и чем чаще, тем лучше. (Может быть, и я не исключение, и все сказанное выше только подтверждает мою мысль.) Как послушаешь иной раз Олега Павлова, так и уверишься: великий. Может, прав тот же Искандер, говоря, что люди великой святости — почти всегда люди поврежденного ума. Более того: великий писатель, как мы уже показали, может быть и метафизически глух. Во всяком случае, человек слышащий никогда не напишет в книге вроде «Теленка»: «Как же верно и сильно Ты ведешь меня, Господи!». Да и книги вроде «Теленка», боюсь, не напишет.
Метафизическая глухота, вообще говоря, не есть порок. Не понимал же Толстой очевидных вещей, которые с такой наивной страстью пытался втолковать ему Иоанн Кронштадтский. У Солженицына с религией тоже крайне своеобразные отношения. Он в самом начале своей книги заявил, что рассматривает русско-еврейский вопрос вне его метафизической составляющей,— а тогда, извините, какой смысл? Это все равно как Ахматова говорила Чуковской, что она в Розанове все любит, кроме полового и еврейского вопроса; что же в нем тогда остается — любить-то? Люблю арбуз, но без семечек, кожуры и сока… Русско-еврейская коллизия и в самом деле позволяет, по-розановски говоря, увидеть бездны — но не со статистической же точки зрения на нее смотреть! Впрочем, книга Солженицына есть безусловно событие позитивное и важное: этот автор обладает замечательным чутьем на самое главное. Главным вопросом тридцатых годов был вопрос об оправдании революции — и Солженицын начал роман «Люби революцию!». Наиболее полным выражением советской власти был ГУЛАГ — и Солженицын написал «Архипелаг». Сегодня написать «Двести лет вместе» — значит очень точно чувствовать главный вопрос времени; но книга-то получилась не о еврейском вопросе, а о русском. Этой очевидной вещи сам Солженицын не увидел, и это вполне в его духе, при всем к нему уважении. Человек, написавший «Письмо вождям Советского Союза», с его страшным преувеличением китайской опасности, и горы публицистики, в которой содержалась тьма несбывшихся прогнозов и неверных оценок,— и не может претендовать на подлинный исторический охват. Он поставил вопрос — и спасибо ему; а уж какой вопрос поставил — в этом мы должны разобраться.

Первый том был, конечно, подступом: там доказывалось, что никто евреям особенно не мешал жить себе в России и чувствовать себя прилично. Погромов было не так чтобы уж очень много, а возможностей работать на земле предоставлялось сколько угодно. Но вот — не хотели они на землю, не чувствовали к тому таланта; во второй книге евреям опять ставится в вину тот факт, что они ну никак не желали пахать в Биробиджане и в случае чего его защищать. Отчего-то палестинскую землю они могут почувствовать своей, а русскую — не желают; наверное, хотят, шельмецы, в теплый климат. Правда, в Израиле слишком даже жарко и пустыня кругом… Наверное, это специфическая нелюбовь евреев к России: любую почву пахать они готовы, но вот эту — нет. Зато возглавить революцию, или оседлать перестройку, или занять командные высоты в русской культуре — это для них милое дело; и даже попавши в лагеря (иногда, случается, попадают туда и евреи) — они тут же устраиваются на лучшие места, «придурками» (!), и все потому, что свои своих тащат! Где один еврей устроился — тут же десятеро рядом. Подкормка идет с воли, денежки — ну и подкупают (начальники лагерей ведь тоже в основном евреи). А чтобы русский русскому помог — ни-ни! и денежек с воли не пришлют! Главное же — если и найдется честный еврей, который захочет не в санчасти где-нибудь греться, а на общих работах мучиться,— так его ж с обеих сторон и просмеют. И евреи не поймут, и русские не оценят. Потому — если ты еврей, то должен быть в месте теплом и хлебном, иначе не за что будет и ненавидеть тебя.

При этом в замечательной по-своему главе «Оборот обвинений на Россию» содержится вполне здравый вывод: что ж евреи, особенно диссидентская молодежь, так ругает собственную страну? Ведь — свои ж деды ее построили! Ведь — за то и квартиры дадены в сталинских высотках, где теперь по кухням собираются поругать Родину! Говорят про погромы, про пьянство, Белинков вон вообще утверждает, что на дне каждой русской души прячется погромщик,— а сам и в доходягах не был! (Тут, положим, неточность: Белинков в доходягах был, на этот счет есть много свидетельств, он и после освобождения был форменный доходяга, ходить не мог и умер в сорок девять лет,— но назвать его человеком приятным, конечно, трудно.) А — сами ж все и сделали, своими ж руками: «У Фили пили, да Филю ж и побили!» — прелестная солженицынская манера вкрапливать в текст веселую и беззлобную пословицу. Ругали советское искусство, насквозь лживое, а — кто ж его и сделал, как не Эрмлер с Роммом? Или, может, «Обыкновенный фашизм» и «Ленин в 1918 году» не одними и теми же руками сделаны? Или, добавлю уже от себя, заслуженный диссидент Ким не писал абсолютно точной песни «Про поэта Шуцмана и издателя Боцмана»?
«Ну какая же мерзость — поэзия Шуцмана! Есть обычная пошлость, но это кощунственно! Я бы вешал таких за яйцо!»
Ведь еврейскими руками созидалось тут все — и отвратительная власть, которая всех закрепостила, и отвратительное диссидентство галичевского толка, которое все разрушило.
К слову сказать, в своей оценке Галича (единственного поэта, который у Солженицына удостоился некоторой персоналии) Солженицын вполне прав. Говорю тут уже всерьез, своим голосом (предыдущий абзац, как вы понимаете, все-таки слегка стилизован,— но если автор не хочет договаривать до конца, приходится нам). Конечно, это ужасные слова —

«А бойтесь единственно только того, кто скажет «Я знаю, как надо!»».

Ужасная смесь пионерского вольнолюбия и незрелого агностицизма. Надо знать, как надо, иначе и жить незачем. Иное дело, что и у Галича Солженицын прежде всего выделяет сочинения, оскорбительные для русского народа,— и гениальную, вполне русофильскую песню «Фантазия на русские темы для балалайки с оркестром» интерпретирует как русофобскую, даром что написана она как раз о раскулаченном и сосланном русском, на любимую солженицынскую тему. Глухота непростительная для литератора, начинавшего вдобавок в оны времена со стихов. Между тем оскорбительно для русских здесь только одно — что эту песню про двух русских, партейного и беспартейного, написал еврей Галич; русского — не нашлось.
(Скромная сноска. Солженицын, конечно, поднял огромный фактический материал и снабдил свой текст страшным количеством сносок — но и сноски подобрал довольно специфические. Например, я нежно отношусь к Наталье Рубинштейн, но и ей случается написать глупость — как вот насчет того, что Галич сподвигал людей на отъезд и что это путь правильный. Солженицын радостно за эту цитату ухватился. Галич совершенно не на то сподвигал людей, и вообще более русского явления, чем этот неприятный, барственный еврей, в прошлом советский драматург, впоследствии превосходный поэт,— в русской поэзии не было: куда там Евтушенке? Разве что полугрузин-полуармянин Окуджава…)

Короче, из всего сказанного напрашивается только один вывод, которого Солженицын как раз и не сделал. Даже и не знаю, почему,— точней, знаю, но не скажу. Евреям пришлось стать в России и публицистами, и мыслителями, и революционерами, и контрреволюционерами, и комиссарами, и диссидентами, и патриотами, и создателями официальной культуры, и ее ниспровергателями,— потому что этого в силу каких-то причин не сделали русские. В силу этих же причин русские отчего-то не проявляют той самой национальной солидарности (не только этнической, кстати,— поскольку евреи ведь вообще не этническое понятие), которая так раздражает Солженицына в евреях…
«Кто знает великолепную еврейскую взаимовыручку, тот поймет, что не мог вольный начальник-еврей равнодушно смотреть, как у него в лагере барахтаются в голоде и умирают евреи-зеки — и не помочь. Но невероятно представить такого вольного русского, который взялся бы спасать и выдвигать на льготные места русских зеков за одну лишь их нацию — хотя нас в одну коллективизацию 15 миллионов погибло; много нас, со всеми не оберешься, да даже и в голову не придет» (с.333).
И еще откровеннее, хоть и чужими вроде как устами:
«Правильно делаешь, Хаим! Своих поддерживаешь! А мы, русские, как волки друг другу».
Это хоть и цитата из Воронеля… но ведь и у Тэффи таких цитат хватает:
«Трагические годы русской революции дали бы нам сотни славных имен, если бы мы их хотели узнать и запомнить. Мы, русские, этого не умеем».
Или:
«Уж если вы увидите в газете «русский профиль», так я этот профиль не поздравляю. Он либо выруган, либо осмеян, либо уличен и выведен на чистую воду».
Пожалуйста, фельетон «Свои и чужие» из сборника «Рысь», перепечатан только что в «Олме», в книге «Так жили». Очень рекомендую.

Серьезный исследователь задал бы в этой ситуации вопрос: отчего русские с такой легкостью перепоручили все свои главные функции этим неприятным евреям?! Ведь действительно неприятным: я всем сердцем ненавижу эти подмигивающие и подхихикивающие диссидентские компании еврейской молодежи, где ругают и презирают все русское, а сало русское едят. Раньше были варяги, тоже неприятные… Объяснений напрашивается два: либо русские хотят, чтобы кто-нибудь всегда был виноват,— и поэтому сами ничего делать не удосуживаются, а валят все в итоге на евреев. И царизм погубили евреи, и революцию — евреи же, и Советский Союз — они же. Либо — и это случай более сложный — русский народ вообще не заинтересован ни в какой сознательной исторической деятельности, потому что у него другая программа, а именно — азартное, садомазохистское самоистребление под любым предлогом, о чем и заходила речь в предыдущем квикле. Тогда остается признать лишь, что евреи губительны не для всех народов, а исключительно для тех, которые не желают делать свою историю самостоятельно. Ну подумайте вы сами: революция, давно назревшая, да все не получавшаяся,— мы. Контрреволюция, то есть большой террор,— обратно мы. Атомная бомба, водородная бомба, НТР, авторская песня, кинематограф и даже патриотическая лирика — все мы. Кто двигает вперед русский стих и модернизирует прозу? Да обратно же мы; сколько можно! Пастернак, Мандельштам, Бродский, Аксенов, демонстрация в защиту Праги в 1968 году, что и сам Солженицын не преминул отметить… Богораз, Даниэль… Да что ж это такое! Почему Ельцина и Путина поддерживал еврей Березовский, а обличал еврей Шендерович?! Вам что, безразлична судьба вашего президента — если даже активнейший и мудрейший из русских, Александр Солженицын, только и нашел поговорить с Путиным, что о судьбе русских лесов?
Каждая нация осуществляет свою тайную программу — и только русские боятся заглянуть в себя, даром что Блок и написал в том же восемнадцатом:
«Она глядит, глядит, глядит в себя — и с ненавистью, и с любовью»…

Глядит, но что-то ничего не видит; этот кисель, где бурлят, бродят и сталкиваются какие-то неоформленные сущности, очень интересен сам по себе, но историей в чаадаевском смысле, историей сознательной и созидательной — этого никак не назовешь. Поэтому и коммерсантами, и антикоммерсантами, и публицистами, и бардами родных осин в России вынуждены быть евреи… которые иногда даже кажутся мне ее коренным населением — настолько они к ней неравнодушны. Зато русские грабят «свои несравненные недра» (А.Солженицын) и уничтожают собственное население так, как могут это делать только захватчики, которым здесь ничто не дорого.
Потому-то у них и нет национальной солидарности, и не могут они договориться о простейших ценностях, и все у них тут не свое.
«И дом, и сад — все было не мое, казалось мне. А может, не казалось» (Н.Слепакова).

Разумеется, я мог бы много интересного понаписать о еврейской «двойной морали» — о космополитизме «на экспорт» и национализме для своих; и о «демократии» на экспорт при полном тоталитаризме для своих… Что есть, то есть. Такова заложенная в евреев программа, часто ими не сознаваемая, но тут уж надо уходить в метафизические дебри. Это и без меня есть кому сделать, хотя если кто заинтересуется — готов и я, в меру скромных способностей. Но здесь позвольте мне ограничиться рассмотрением единственного вопроса — или, если хотите, констатацией единственного факта: евреи сыграли такую, а не иную роль в русской истории потому, что в силу особенностей местного коренного населения им пришлось стать русскими. Русские по каким-то своим тайным причинам от этого воздержались. Возможно, их подвиг еще впереди. Пока же русские — никакая не нация, ибо нация есть не этническое, а философское понятие, совокупность надличных ценностей, которые и для самих русских сомнительны (евреи как раз очень их любят). Я рад, что здесь мои выводы полностью совпадают с теоретическими положениями молодого социолога Юрия Амосова, чью работу на эту тему, надеюсь, скоро опубликуют.
Двести лет — а если верить Канделю с его «Книгой времен и событий», то и гораздо больше — евреи делают российскую историю не вместе с русскими, а вместо них. И статью это, если честно, должен бы написать кто-нибудь русский.
Но — не нашлось.

P.S. Автор приносит свои извинения всем, чьи национальные чувства он задел. Он надеется, что его не обвинят в разжигании национальной розни. Он прекрасно понимает, что всем вокруг плевать на его национальные чувства, которые оскорбляют все вокруг, во все тяжкие и кто во что горазд. Он еще раз приносит свои извинения всем, чьи национальные чувства он оскорбил. И еще раз приносит. Чума на оба ваши чума.


Tags: быков дмитрий, еврейский вопрос, история, статьи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments