жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Кундера. Цитаты




Вы же знаете, как бывает, когда двое беседуют. Один говорит, а другой перебивает его: «Ну, точно как у меня, я…» и начинает рассказывать о себе, пока первому уже, в свою очередь, не удается вставить «Ну точно, как у меня, я…» …Ибо вся жизнь человека среди людей есть ни что иное, как битва за чужое ухо.

Милан Кундера. Книга смеха и забвения


*
Только когда возвращаешься на родину после долгого отсутствия, тебя поражает эта очевидность: люди не интересуются друг другом, и это нормально.



***
Возвращение по-гречески nostos. Algos означает страдание. Стало быть, ностальгия – это страдание, причиненное неутолимой жаждой возвращения.


***
Я представляю себе волнение двух людей, встречающихся много лет спустя. Когда-то они часто виделись и, следовательно, думают, что связаны одним и тем же опытом, одними и теми же воспоминаниями. Одними и теми же воспоминаниями? Тут-то и начинается неувязка: у них нет одних и тех же воспоминаний; из их встреч оба хранят в памяти два или три незначительных эпизода, но у каждого они свои; их воспоминания не схожи; они не совпадают; они не сопоставимы даже в количественном отношении: один вспоминает о другом больше, чем тот, другой, вспоминает о нем; прежде всего потому, что способность памяти у разных людей разная (что могла бы стать еще одним объяснением, приемлемым для каждого из них), но также и потому (и с этим куда труднее согласиться), что они друг для друга по-разному значимы. Увидев Йозефа в аэропорту, Ирена вспомнила мельчайшие подробности их давнего приключения; Йозеф не вспомнил ничего. С первой же секунды их встреча зиждилась на несправедливом и возмутительном неравенстве.

Если вновь и вновь в дружеских беседах не предаваться воспоминаниям, они угасают.


***
«... Гигантская незримая метла, изменяющая, искажающая, стирающая пейзажи мира, трудится уже не одно тысячелетие, но ее движения, некогда неспешные, едва уловимые, ускорились настолько, что я спрашиваю себя: мыслима ли нынче «Одиссея»? Уместна ли в нашу эпоху эпопея возвращения? Проснувшись поутру на побережье Итаки, смог бы Одиссей в экстазе услышать музыку Вечного Возвращения, если бы старое оливковое дерево было срублено и ничего окрест он не мог узнать?»



***
Он [Одиссей] ждал одного: чтобы наконец они попросили его: «Рассказывай!» Но это слово было единственным, которого они так и не произнесли.


Кундера. Неведение



Искусство романа и продолжение рода

Странная идея посетила меня, когда я перечитывал «Сто лет одиночества»: герои великих романов бездетны. Детей нет менее чем у одного процента населения, зато, как минимум, пятьдесят процентов знаменитых литературных персонажей исчезают со страниц романов, не оставив потомства. Ни у Пантагрюэля, ни у Панурга, ни у Дон Кихота детей не было. Не было их ни у Вальмона, ни у маркизы де Мертей, ни у добродетельной президентши из «Опасных связей». Ни у Тома Джонса, самого известного персонажа Филдинга. Ни у Вертера.

Почти все персонажи романов Стендаля бездетны (или никогда не видели своих детей); то же можно сказать и о большинстве героев Бальзака и Достоевского; если обратиться к недавно минувшему веку - о главном действующем лице «В поисках утраченного времени», и, конечно же, обо всех героях Музиля - Ульрихе, его сестре Агате, Вальтере, его жене Клариссе и Диотиме; о Швейке и всех персонажах Кафки за исключением молодого Карла Россмана, который обрюхатил служанку, правда, именно чтобы вычеркнуть этого ребенка из своей жизни он и отправился в Америку и позволил роману появиться на свет. Это бесплодие не является сознательным умыслом писателей - сама сущность искусства романа (или подсознательная сторона этого искусства) отторгает идею продолжения рода.

Роман родился с наступлением «Новых времен», которые сделали отдельную личность, как говорил Хайдеггер, основой всего. Благодаря роману человек воцарился в Европе как индивидуум. В нашей реальной жизни мы мало знаем о том, какими были наши родители до нашего рождения; наши знания о близких отрывочны; мы видим, как они приходят и уходят; как только они исчезают, их место занимают другие: они образуют длинную вереницу заменяемых существ. И лишь роман выхватывает из толпы отдельную личность, рассказывает всю его биографию, мысли, чувства, делает его незаменимым: он является центром всего.

Дон Кихот умирает, и роман завершается; это завершение бесповоротно, потому что у Дон Кихота нет детей; если бы они были, его жизнь могла иметь продолжение, ее бы имитировали или оспаривали, защищали или предавали; смерть отца оставляет дверь открытой; именно это мы слышим с самого детства: твоя жизнь будет продолжена в твоих детях; твои дети - твое бессмертие. Но если моя история может продолжаться и после завершения моей личной жизни, это означает, что моя жизнь не является независимой величиной, в ней есть некая незавершенность, сама по себе она не имеет смысла; это означает, что существует нечто совершенно конкретное и земное, в чем индивидуум растворяется, дает согласие раствориться, дает согласие быть забытым: семья, потомство, род, нация. Это означает, что индивидуум как «основа всего» всего лишь иллюзия, пари, мечта, которую Европа лелеяла на протяжении нескольких веков.

Благодаря книге Гарсия Маркеса «Сто лет одиночества» искусство романа рассталось с этой мечтой; в центре внимания теперь находится не отдельная личность, но вереница личностей; они все уникальны, неповторимы, и, тем не менее, каждая из них не более чем мимолетный солнечный блик на речной волне; каждый индивидуум несет в себе грядущее забвение, и каждый из них отдает себе в этом отчет; ни один герой не пребывает в канве романа с начала до конца; прародительница этого рода, старая Урсула, умирает в возрасте ста двадцати лет, но роман заканчивается много позже; все персонажи носят похожие имена, - Аркадио Хосе, Хосе Аркадио, Хосе Аркадио Второй, Аурелиано Буэндиа, Аурелиано Второй - чтобы сделать расплывчатыми черты, которые отличают их друг от друга, и заставить читателя принимать одного за другого. По всей видимости, они не принадлежат эпохе европейского индивидуализма. Какой же эпохе они принадлежат? Индейскому прошлому Америки? Или будущему, в котором отдельная человеческая личность растворится в роде человеческом? По-моему, этот роман, апофеоз искусства романа, одновременно является великим прощанием с эпохой романа.



****************************************

У Рубенса было особое понимание комизма памятников. Он улыбался. Вспомнились сказки детства: волшебник заколдовал людей во время пира, и все застыли в той позе, в которой как раз находились: открытые рты, лица, искривленные жеванием, обглоданная кость в руке. Или другая мысль: людям, убегавшим из Содома, запрещено было оглядываться под угрозой превращения в соляной столп. Эта библейская история дает ясно понять, что нет на свете большего ужаса, нет большего наказания, чем обратить мгновение в вечность, чем вырвать человека из времени, остановить его посреди естественного движения.

**
Рубенсу как-то попал в руки старый альбом фотографий американского президента Джона Кеннеди: одни цветные фотографии, было их по меньшей мере штук пятьдесят, и на всех (на всех без исключения!) президент смеялся. Не улыбался, а именно смеялся! У него был открыт рот и обнажены зубы. В этом не было ничего необычного, таковы сейчас фотографии, но, пожалуй, то, что Кеннеди смеялся на всех фотографиях, что ни на одной из них у него не был закрыт рот, Рубенса поразило. Несколькими днями позже он оказался во Флоренции. Он стоял перед "Давидом" Микеланджело и представлял себе, что это мраморное лицо смеется, как Кеннеди. Давид, этот образец мужской красоты, сразу превратился в дебила! С тех пор он часто домысливал у фигур на знаменитых полотнах смеющийся рот; это был любопытный эксперимент: гримаса смеха способна была уничтожить любую картину! Представьте себе, как едва приметная улыбка Моны Лизы превращается в смех, обнажающий ее зубы и десны!


Притом что он нигде не провел столько времени, как в галереях, ему пришлось ждать фотографии Кеннеди, чтобы осознать эту простую вещь: великие живописцы и скульпторы от античности до Рафаэля, а то, пожалуй, и до Энгра избегали изображать смех и даже улыбку. Конечно, лица этрусских скульптур улыбаются все, но эта улыбка являет собой не мимическую реакцию на моментальную ситуацию, а постоянное состояние лица, выражающее вечное блаженство. Для античного скульптора и для живописца позднейших времен красивое лицо мыслилось лишь в своей неподвижности.


Лица утрачивали свою неподвижность, рот открывался лишь тогда, когда живописец хотел постигнуть зло. Или зло скорби: лица женщин, склоненных над телом Иисусовым; открытые уста матери на картине Пуссена "Избиение младенцев". Или зло порока: картина Гольбейна "Адам и Ева". У Евы опухшее лицо, полуоткрытый рот и видны зубы, которые только что надкусили яблоко. Адам рядом с ней - еще человек перед грехом: он красив, на лице его спокойствие, рот закрыт. На картине Корреджо "Аллегория порока" все улыбаются! Живописец, изображая порок, должен был нарушить невинное спокойствие лица, растянуть рот, деформировать черты улыбкой. На этой картине смеется единственное лицо: ребенок! Но это не смех счастья, каким его изображают дети на фоторекламах пеленок или шоколада! Этот ребенок смеется, потому что он развращен!


Только у голландцев смех становится невинным: "Шут" Франса Хальса или его "Цыганка". Голландские живописцы жанровых картин - первые фотографы. Лица, которые они пишут, находятся за пределами уродства или красоты. Проходя по залу голландцев, Рубенс думал о лютнистке и говорил себе: лютнистка - не модель для Хальса; лютнистка - модель художников, искавших красоту в недвижной поверхности черт. Тут вдруг какие-то посетители чуть было не сбили его с ног; все музеи были переполнены толпами зевак, как некогда зоологические сады; туристы, алчущие аттракционов, рассматривали картины, словно это были хищники в клетках. Живопись, размышлял Рубенс, чувствует себя не уютно в этом столетии, так же как неуютно чувствует себя и лютнистка; лютнистка принадлежит давно ушедшему миру, в котором красота не смеялась.Но как объяснить, что великие живописцы исключили смех из царства красоты? Рубенс говорит себе: несомненно, лицо красиво потому, что в нем явственно присутствует мысль, тогда как в минуту смеха человек не мыслит. Но так ли это? Не является ли смех отблеском мысли, которая как раз постигла комическое? Нет, говорит себе Рубенс: в ту секунду, когда человек постигает комическое, он не смеется; смех следует лишь затем как телесная реакция, как судорога, в которой мысль уже не присутствует вовсе. Смех - судорога лица, а в судороге человек не владеет собой, им владеет нечто, что не является ни волей, ни разумом. И в этом причина, по которой античный скульптор не изображал смеха. Человек, который не владеет собой (человек вне разума, вне воли), не мог считаться красивым.


Если же наша эпоха вопреки духу великих живописцев сделала смех привилегированным выражением человеческого лица, то, стало быть, отсутствие воли и разума стало идеальным состоянием человека. Можно было бы возразить, что судорога, какую демонстрируют нам фотопортреты, притворна и, следовательно, вызвана разумом и волей: Кеннеди, смеющийся перед объективом, не реагирует на комическую ситуацию, а весьма осознанно открывает рот и обнажает зубы. Но это лишь доказательство того, что судорога смеха (состояние вне разума и вне во ли) была возведена современниками в идеальный образ, за которым они решили скрыться.
Рубенс думает: смех - самое демократическое выражение лица; своими неподвижными чертами мы отличаемся друг от друга, но в судороге мы все одинаковы.


Бюст смеющегося Юлия Цезаря немыслим. Но американские президенты отходят в вечность, скрываясь за демократической судорогой смеха.


Кундера. "Бессмертие"



***

Сын хотел избежать ошибок отца и потому держался лишь самых элементарных, но несомненных истин. Он никогда не высказывался о палестинцах, Израиле, Октябрьской революции, Кастро и даже о террористах, поскольку знал, что существует граница, за которой убийство уже не убийство, а героизм, и что эту границу он никогда не будет способен определить.

Его девизом было: "Добро есть жизнь". Смыслом его жизни стала борьба против абортов, против эвтаназии и против самоубийств.

...в передаче об эвтаназии Бертран Бертран позволил заснять себя у койки неподвижного больного с удаленным языком, незрячего и терзаемого постоянными болями. Бертран сидел, склонившись над ним, и телекамера показывала, как он вселяет в больного надежду на лучшие дни. В минуту, когда он в третий раз произнес слово "надежда", больной вдруг разъярился и издал протяжный страшный вопль, подобный вою зверя, быка, лошади, слона или всех, вместе взятых; Бертран Бертран испугался: он уже не мог говорить, он лишь изо всех сил пытался удержать на лице улыбку, и камера долго снимала лишь эту застывшую улыбку трясущегося от страха депутата, а рядом с ним, в том же кадре лицо вопящего смертника.

"Бессмертие"

Tags: книги, кундера, цитаты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments