жемчужИна (neznakomka_18) wrote,
жемчужИна
neznakomka_18

Мое кино. Юрий Звягинцев. Левиафан




Дима Быков "Все давно сдохло, включая левиафана..." (полностью солидарна с мнением Д.Б. )



Как бы то ни было, я посмотрел самую титулованную, ожидаемую и качественную российскую картину последнего времени.

«Левиафан» — мрачное и сильное кино, по которому когда-нибудь будут судить об атмосфере путинской России. Те, кто в ней не живет, судят уже сейчас.

Он несколько созвучен — бессознательно, потому что долго делался, — раньше вышедшим «Майору» и «Дураку» Юрия Быкова или, допустим, «Жить» Сигарева, но сделан на порядок лучше: «Майор» и «Дурак» — качественная кинопублицистика про коррупцию и раздолбайство, а «Левиафан» — все-таки про страну и где-то даже про человечество. Фильм Сигарева — интересный режиссерский опыт талантливого драматурга; «Левиафан» — хорошее европейское кино, с лейтмотивами, образами, мощными актерами, точными диалогами и долгим послевкусием. Звягинцев — пока единственный, кто отважился высказаться об отпадении России от Бога и о том, какую роль сыграла в этом официальная церковь, — за одно это фильм можно было бы назвать выдающимся событием и отважным поступком, но отвагой, слава Богу, его достоинства не исчерпываются.


Это кино производит впечатление, да, и все-таки к этому впечатлению примешивается раздражение, в причинах которого поначалу не хочется разбираться. Дело в том, что по фильму действительно можно судить о состоянии страны, он совершенно ей адекватен — и потому вызывает столь же неоднозначные чувства. Он так же, как она, мрачен, безысходен, вторичен — как и Россия вечно вторична по отношению к собственному прошлому, — внешне эффектен, многозначителен и внутренне пуст. Как и в России, в нем замечательные пейзажи, исключительные женщины, много мата и алкоголя, — но при сколько-нибудь серьезном анализе сценарные ходы начинают рушиться, образная система шатается, а прокламированный минимализм (использована музыка Филиппа Гласса) оборачивается скудостью, самым общим представлением о реалиях и стремлением угодить на чужой вкус. Это типично русская по нынешним временам попытка высказаться без попытки разобраться — спасибо «Левиафану» и за то, что он назвал многие вещи своими именами, и все-таки увидеть в Звягинцеве наследника сразу двух великих режиссерских школ — социального кинематографа 70-х и метафизического кино Тарковского — мне пока никак не удается.


Для Тарковского он поверхностен, для социального кино — обобщен и невнятен; этот грех был заметен уже в «Возвращении» (кстати, «Елена» в этом отношении кажется лучше, скромнее, проработаннее). Выстреливая по двум мишеням, Звягинцев по большому счету в обоих случаях промахивается.

Наверное, это не его вина. Наверное, настоящее кино о путинской России будет снято, когда этот период истории закончится, — тогда отпадут цензурные ограничения, а многое увидится на расстоянии. Спасибо и за то, что есть, — но вот беда: главная метафора картины досадно расплывается. Если Левиафан — государство, то не государство же виновато в том, что эти люди «так живут», да и вообще не очень понятно, чем они лучше этого государства: почти все второстепенные герои с их фальшью, отсутствием морального стержня, корыстью, стукачеством и алкоголизмом идеально ему соответствуют. А если, как в книге Иова, речь о миропорядке вообще, о том, что мир и есть глобальная мясорубка, и обнаружить в жизни смысл так же невозможно, как уловить удою левиафана, — не ясно, при чем тут, собственно, Россия и всякого рода конкретика.



Не думаю, что пересказ фабулы может сойти за спойлер. Мэр маленького северного города, известный, однако, масштабным воровством (столичный адвокат привозит ему папку компромата, и диалог адвоката с мэром почти дословно копирует разговор Бендера с Корейко), хочет срыть ухоженный домик главного героя, золоторукого автослесаря Николая, дабы построить на его месте что-то личное, своекорыстное — не то резиденцию, не то совместную с иностранцами гостиницу (здесь тоже невнятица). Непонятно, правда, чем один кусок пустынного берега лучше любого другого: места полно, строй где хочешь; добро бы, он домик с верандой хотел отжать — ан нет, он его эффектно разрушает ближе к финалу. Все равно что садиться на рельсы и говорить: «Подвинься», — да уж ладно, поверим в эксклюзивность именно этого клочка неласковой северной земли.

Чем конкретно грешен мэр, что там в папочке — нам даже не намекают: у нас ведь притча, универсальное высказывание. Мэра в колоритном — даже гротескном — исполнении Романа Мадянова приказано считать абсолютным злом; допустим. Такие же персонажи театра масок — злобная прокурорша, брутальный начальник местной милиции, соглашательница-пиарщица (если она пиарщица, а то из единственной сцены совещания злодеев это опять же не ясно; опознал ее по слову «конструктив»).



Алексей Серебряков — один из лучших актеров современной России — героически пытается насытить роль живым содержанием, но, кажется, даже о библейском Иове мы знаем больше, чем о Николае. За что нам его любить, собственно, где тут пространство для любви и сострадания? Вот он говорит о местном гаишнике: монстр, мол, двух жен на тот свет спровадил, — но не знаю уж, сознательное это совпадение или нет, сам-то он по факту тоже двух жен спровадил на тот свет, хотя в обоих случаях ни в чем не виноват. Просто это так выглядит со стороны. За что его сын Роман так люто ненавидит мачеху? Почему эта мачеха — в хорошем, но опять же энигматичном исполнении Елены Лядовой, — бросается в койку московского друга-адвоката, и это бы ладно, тут-то муж ничего не узнает, но она ведь еще и на пикнике голову теряет, отдается герою Вдовиченкова чуть ли не на глазах у пьяного супруга! Женщина с суровым северным опытом жизни, отлично представляющая характер мужа и его собутыльников, стремительно разрушает свою жизнь — оно, конечно, пьяная баба себе не хозяйка, но, судя по легкости, с какой она опрокидывает рюмку, есть у нее некая толерантность к алкоголю? Самоубийство после примирения с мужем (а не после бегства любовника) еще менее поддается осмыслению: оно, конечно, если столько пить и драться — не выдержит никакая психика, но вот она только было поняла, что мужу без нее полная погибель, вот она вроде бы и отдалась ему в погребе, — а с утра вдруг осознала, что дальше так жить не может? Психологические выверты, конечно, всякие бывают, но когда их слишком много — смысл начинает хромать; с чего вдруг мэр перестал бояться разоблачений адвоката? «Пробил» его по своим каналам? — но папочка-то настоящая, он при нас ее просмотрел и не на шутку перепугался.


Разумеется, лицо нашей власти на всех этажах одинаково, это лицо наглое, и при малейших попытках сопротивления эта власть сначала дико пугается, а потом набирается прежнего хамства, как и было после Болотной. Но неужели для обретения прежней самоуверенности ей достаточно услышать пасторское слово?

Или тут какая-то тайная слабина адвоката, о которой нам не рассказали? Впрочем, за всеми этими частными вопросами скрывается один, куда более общий: неужели действительно власть виновата в том, что все герои картины друг друга ненавидят, адски пьют, ни во что не верят и все терпят? Ведь Николай и попытки сопротивления не делает: один раз за ружье схватился да на мента наорал; конечно, нынешняя Россия в самом деле бессильна и далеко зашла по пути разложения, — но тогда где, собственно, левиафан? Может, его и нет давно: и не зря в картине периодически появляется огромный китовый скелет, словно отсылающий к мертвому морскому чудовищу в финале «Сладкой жизни»?


Все давно сдохло, включая левиафана, — вот что самое страшное; но до этой констатации фильм Звягинцева, боюсь, недотягивает. Слишком в нем много чисто русского стремления понравиться: и упоминанием о Pussy Riot, и вечными штампами насчет русской провинциальной жизни;

нет слов, хороший экспортный продукт сейчас донельзя необходим деградирующему российскому кино, да вот с Николаем-то что делать? С адвокатом Дмитрием? С мэром? Мальчику Роману, хотя он и злой мальчик, здесь еще жить, — а какая тут может быть жизнь, непонятно. Чтобы эта жизнь продолжалась и выруливала из болота, ее как минимум надо знать. Пока же российское кино делается на уровне ощущений — и ощущение стыдного бессилия Звягинцев передал блистательно; беда в том, что это и его собственное бессилие.

Впрочем, адекватность тоже не последнее дело.



****************************************************************

Особое мнение

Д.Быков -- Вообще, стартовая ситуация: почему у Николая отжимают дом. Мы понимаем,что надо показать столкновение человека и государство. Но для того, чтобы показать столкновение человека и государство, надо худо-бедно изучать реальность. Надо прослеживать какие-то медицинские ситуации, какие-то коммерческие. А мы здесь выдумали с нуля: решили отнять домик.

К.Орлова― Но это так важно. Вот, например, когда Сочи строили.

Д.Быков― Да очень это важно.

К.Орлова― Отнимали же дома, ну?

Д.Быков― Возьмите конкретную историю из Сочи, перенесите ее в Мурманск, где это снимали, в Териберку - и там рассматривайте. Напишите хотя бы образ главного героя, ведь мы про Николая ничего не знаем, мы не понимаем, почему надо любить этого человека?

К.Орлова― А, почему вы, вообще, должны его любить, почему вам надо его любить?

Д.Быков― А, почему, простите, я тогда должен быть на его стороне в его противостоянии с мэром.

К.Орлова― А, кто сказал, что вы должны быть на его стороне?

Д.Быков― А на что тогда мы должны смотреть? Если человека давит государство, так вы мне покажите, что это все-таки человек, а не абсолютно бессмысленная, ни на что ни способная машина.

К.Орлова― А я вам отвечу фразой из вашей же статьи в «Новой газете».

Д.Быков― Отвечайте, конечно, да.

К.Орлова― Вот вы пишете, что «это российское кино делается на уровне ощущения. Ощущение стыдного бессилия Звягинцев передал блистательно».

Д.Быков― Да. Ощущение бессилия, но это и его собственное бессилие, к сожалению, потому что это бессилие увидеть вживую, реально тех людей, которые там живут. Вот зачем то Серебрякова надо было два месяца там держать, и он жил там и мучился страшно, потому что действительно это не очень ласковая земля. И вот почему-то, тем не менее, мы никого из людей, живущих там, не видим. Единственный убедительный сколько-нибудь образ, это страшная подруга-стукачка. Но эти люди другие, я их немножко, в общем, знаю. Поэтому нам надо признать: конечно, российское кино сделало огромный шаг вперед, конечно российское кино постепенно начинает признаваться во всем мире. Пока еще российское кино очень мало знает российскую жизнь, хотя при этом пейзажи снимать оно уже научилось. Я говорю, картина похожа на Россию: в ней прекрасные пейзажи и очень мало смысла.

К.Орлова― Может быть, поэтому она и хороша – тем, что она похожа на Россию, зачем же добавлять смысла, если снимать Россию, в которой нет смысла?

Д.Быков― Знаете,снять невнятный фильм о невнятной жизни – это не есть, по-моему, подвиг. Я знаю, что я сейчас могу себе нажить врага в лице создателей картины. Мне уже «Возвращение» казалось чудовищно ложно-многозначительным и страшно переоцененным. «Елена» была выдающаяся картина. Я очень люблю Роднянского, выдающегося продюсера, который позволил этой картине состоятся. Ощущение стыдного бессилия есть, слава богу. Но для того, чтобы выбраться из ситуации, для того, чтобы жить дальше, надо немножко в ней понимать – вот это очень важно. Кстати, одного из великих понимателейроссийского кино я хочу сегодня поздравить. Сегодня 60 лет Андрею Шемякину, одному из самых известных российских кинокритиков. Шем, я тебя поздравляю от души и очень рад, что ты меня научил задавать неудобные вопросы.

К.Орлова― Дмитрий Львович, давайте тогда, может быть, более общее: о чем фильм?

Д.Быков― Фильм задумался, безусловно, о противостоянии гоббсовского государственного Левиафана и частного человека; о том, как чудовищно всесильна государственная махина и как бессилен хороший человек. Плохой может встроиться. Все плохие там себя очень хорошо чувствуют. А вот хороший пытается жить по правилам, и у него ничего не получается. Вот об этом была задумана картина. К сожалению, та русская жизнь, которая показана там, наводит на единственную мысль: эти люди не заслуживают никакой другой власти, пони плоть от плоти ее. Они – часть этого Левиафана, и они становятся частью этого Левиафана, когда Левиафан пожирает их. Вот это из классического совершенно апокрифического евангелия от Фомы, в котором Христос произносит вещь, которой в других евангелиях нет: «Мертвая ест вас, и вы становитесь мертвым» - вот это очень важно. Там замечательно сказано: «Когда живые едят мертвых, - ну человек ест мясо, например, - оно становится живым, а, когда мертвое вас ест - вы становитесь мертвым». Вот нас ест мертвое, и, кстати говоря, образ мертвого Левиафана, который там есть, этого скелета, он как раз выводит картину на некий метафизический уровень, но это там недоиграно совсем. Вспомните страшное чудовище мертвое морское в финале «Сладкой жизни». Там мы видим, что можно выловить из этих вод какой-то смысл, но этот смысл давно мертв, жизнь его лишена. Вот так же и здесь: этот скелет кита, он символизирует, конечно же, рухнувшие ценности, рухнувшие смыслы во многих отношениях рухнувшее государство. Но почему тогда этот Левиафан так страшен? И возникает страшный вопрос: а не сами ли себя жрут эти люди? Потому что, простите меня, но трагедия жены главного героя – это целиком дело ее собственных, - назовем это – рук.



К.Орлова― Мы продолжаем "Особое мнение". Дмитрий Быков в студии. Дмитрий Львович, мы закончили на Елена Лядовой.

Д.Быков― Да, мы хотели еще немножко вернуться с вами к другой Елене, к предыдущей картине Звягинцева, которая мне первая из его картин после «Возвращения» очень понравилась. Понравилась, потому что там есть великолепный главный образ. Вот она действительно Елена – героиня: вокруг нее все вертится. И вот этот образ страшный, с виду покорный, но хищницы-самки, которая выращена этими условиями и никогда не упустит своего, и пойдет на убийства - все ради своего гнезда, чтобы в зоб «птенцу» беспомощному этому тридцатилетнему напихать как можно больше. Это гениальный образ, и, кстати, абсолютно интернациональный. Он великолепно сыгран, хорошо придуман – Негин хороший сценарий написал. Вот, действительно, люди постарались, это было видно.

«Левиафан» - это результат высказывания, конечно, оно рассчитано на только на внешние какие-то воздействия, не только на внешние какие-то премии иностранные – понятно, что будут много на этом спекулировать, - но, конечно, фильм снимался не ради иностранных премий. Фильм снимался ради актуального высказывания. И в жертву этой актуальности принесены многие смыслы. Я говорю, что это, действительно, история, которая нуждается в проработке.

К.Орлова― Смотрите, вы говорите о нестыковках в сценарии, но какие смыслы принесены в жертву? Вот я не понимаю, какие смыслы?

Д.Быков― Если это филь о том, что всякая жизнь – страшная мясорубка, пожирающая человека, непонятно, при чем здесь Россия, церковь, коррумпированный мэр? Можно подумать, что если бы это был идеальный мэр, то тогда бы жизнь человеческая стала бы менее трагична. А, если это фильм о российской трагедии, вы потрудитесь насытить его какой-нибудь конкретикой. Покажите жизнь этой женщины, которую Лядова играет так энигматично, так непонятно, так загадочно. Проследите ее жизнь на этом рыбзаводе, а не одну сцену на конвейере.

К.Орлова― Но это же и так понятно.

Д.Быков― Проследите, что было в папке на этого мэра.

К.Орлова― А это важно? Какая разница? Разве непонятно, как работают на рыбзаводе?

Д.Быков― Конечно, это важно. Это же не комедия масок, понимаете? На Романе Модянине крупно написано: «Я очень плохой!» Объясните нам, что это за человек.

К.Орлова― Зачем какие-то очевидные вещи объяснять?

Д.Быков― Вы притчу делаете или психологическую драму? Нет, это вещь не очевидная. Откуда этот мэр таким взялся? Почему этот мэр востребован?

К.Орлова― Да, потому что большинство мэров такие, ну как?

Д.Быков― Нет, конечно. И весь город его почему-то терпит. Хотя у Николая масса друзей в этом городе, в том числе, среди гаишников, среди власти. Он дружит с представителями власти, и уж, наверное, они не все так покорно его сдали. Как получилось, что вообще в этой картине нет ни намека на сопротивление?

К.Орлова― Но Кущевку-то терпели?

Д.Быков― Кущевку терпели. Но, во-первых, Кушевка вышла наружу. Во-вторых, в Кущевке бандиты держали Кущевку, а вовсе не лично Ткачев. Вот это сращение бандитов и власти - на него здесь есть единственный намек, когда качки бьют адвоката. По большому счету, здесь не показана схема этой жизни. Здесь есть, опять-таки говорю, голимый импрессионизм, это впечатления. Вот очень плохие люди. Так русская жизни – в этом ее трагедия – она сама себя не знает, она сегодня не познана. У нас нет реальной социологии, у нас нет реальной картины профессиональной структуры этого общества, иначе бы мы в ужасе увидели, что в стране не стало профессионалов.

К.Орлова― А если она не познана, то как мы можем: а) критиковать Звягинцева за это, а б) отвечать, что Звягинцев снял не так, если она не познана?

Д.Быков― Но мы можем задать элементарный вопрос по сюжету? Почему героиня так губит собственную свою жизнь, почему она так внезапно сошла с ума?

К.Орлова― А что, она единственная, кто губит свою жизнь бессмысленно и беспощадно?

Д.Быков― А если она так губит свою жизнь, то, простите, какие претензии к власти?

К.Орлова― Так, может быть, и нет никаких претензий к власти?

Д.Быков― Вот тогда и определитесь… Нет-нет, конечно, есть. Вот определитесь с замахом. Вы показываете кошмар человеческой жизни вообще или ужас русской провинции при партии "Единая Россия" и при такой церкви, которую мы видим. Не надо уводить этот вывод в какую-то глобальную метафизику. Либо вы делаете жесткое социальное кино, например, типа фильма Панфилова «Тема» или Абдрашитова «Остановился поезд». Вот там есть жесткость социального диагноза и абсолютная проработанность картинки. Либо, простите, у вас есть метафизика Тарковского, но тогда вытащите эту метафизику на какой-нибудь уровень кроме пересказа сельским священником притчи об Иове. У вас получается абсолютно иллюстративное кино. Но я еще раз говорю, ребята, это претензии очень по гамбургскому счету. Давайте радоваться, что у нас, вообще, появилась картина о лицемерии отцов церкви, о тройном союзе: братков, власти и церковников. Это уже огромное событие – то, что мы рот открыли. Но после первых звуков, оттуда вылетающих, мы вправе надеяться на осмысленную фразу.

http://echo.msk.ru/programs/personalno/1470838-echo/
Tags: быков дмитрий, кино, кино русское, мое кино, политкорректность, россия, чужие комментарии
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments